– Она, – подтвердил Конрад.
– Благодарила? – Маркус даже замер, боясь ответа и надеясь на него. Он хорошо постарался и сам знал об этом. Но услышать со стороны было бы приятнее.
– И не только, – Конраду неприятно было говорить об этом, но он был вынужден, Маркус должен был знать. – Спрашивала, не знаем ли мы где кольцо её сестры.
– Дорогое? – быстро спросил Маркус, заметно напрягаясь. Всё лицо его пришло в движение, сделалось сосредоточенным, нахмуренным.
– Нет, не бойся, – Конрад воспринял беспокойство Маркуса по-своему, – совсем нет. Оно из железа, с эмалью. Это им что-то вроде последней памяти об отце было. Но я не видел никакого кольца…
– И я не видел, – Маркус выдохнул. Конрад про себя отметил, что Маркус ещё слишком молод, чтобы привыкнуть к горю людей и к тем фантазиям, которые приходят к ним под завесою горести.
– Она и не обвиняла, просто спрашивала, – успокоил Конрад, – а мы-то что? Нам откуда знать? Может она его сама сняла и потеряла, может быть, подарила кому.
– Или украл кто, – мрачно предположил Маркус и теперь нахмурился уже Конрад. Конечно, версия с воровством была бы логична, если бы не два больших минуса: первый – кольцо ничего почти и не стоило; второй – Конрад был категорически против того, чтобы думать о ком-то как о воре. Это было низко, неправильно, и, учитывая, что за руку никто не был пойман – было не лучше самых дешёвых и глупых слухов, которые, к несчастью, блуждали порой и в Алькале, находя своих слушателей.
– Если наверняка не знаешь дурного, то даже не предполагай, – сказал Конрад тихо, – так ты станешь смотреть на людей иначе, сделаешься подозрительным и жестоким. А жестокость не красит того, кто провожает людей в последний путь. Нам вообще не положено быть грубыми и жестокими. Нам нужно жить тихо и мирно, не делить людей на плохих и хороших и быть одинаково вежливыми со всеми. Так что дурное лучше в мысли не впускать, помешает!
Маркус склонил голову:
– Извините, я не хотел. Подумалось…
Подумалось! Как просто и легко жить в юности, когда для действия хватает одного слова. «Пришло в голову» или «взбрело в мысли» – это про зрелость, а «подумалось» – это детство и юность.
– Научишься, – пообещал Конрад и посоветовал: – прибери поскорее и будем ужинать, сегодня у нас не только похлёбка да каша, но ещё и пирог от Эветты!
О, это были волшебные слова! Эветта! Настоящая кудесница, которая из тех же самых продуктов, что брали и прочие хозяйки, творила что-то совершенно невообразимое! Простая злаковая каша становилась в её глиняных горшочках и котелках чем-то новым, насыщалась особенным вкусом и съедалась во мгновение. Но отдельного упоминания стоили её пироги – она любила готовить разные: с грибами, с овощами, с рыбой, с курицей, с ягодами, с яблоками… любой пирог в её исполнении был чистейшего золотистого цвета, когда тесто уже пропеклось и готово, но не подгорело и не подмялось, и аж дышал теплотой и жаром особенно ароматной начинки. Хозяйки Алькалы, кто с белой завистью, кто с серой и даже чёрной, всё любопытствовали, как, мол, так у неё выходит? Тесто делает ведь на глаз, без всякого вымерка, интуитивно, а получается!
Эветта смеялась:
– Рукам доверять надо! Руки всегда вперёд головы знают как оно надо.
И вот сегодня пирог. Она не была жадной и всегда стремилась обходить знакомых по очереди с тем или иным подношением. Не брезговала и не обделяла никого из тех, кто жил на её улице и на соседней. Такая уж была она – Эветта. Горячо любимая повзрослевшими, строившими свои жизни в разных точках Алькалы, детьми, она всё ещё искала тех, с кем могла поделиться теплом и заботой.
– С чем пирог? – спросил Маркус, надеясь, что уборка не затянется надолго.
– С курицей, – Конрад улыбался. Ему нравилось, что Эветта не обходит и его стороной, не шарахается в сторону, это грело лучше любого солнца и напоминало Конраду то, что о людях нельзя думать плохо, они все разные, и только он может увидеть их с той стороны, недоступной для большинства живых, и это означает, что ему надлежит быть бережным к людям.