В этот момент Ион понял две вещи. Во-первых, голос, который только что прозвучал, принадлежал ему, Иону. А во-вторых, он, Ион, только что наблюдал чудо. И никакая это не черная магия, да простят боги грамматики невольный каламбур. ЭтоЮ скорее, обратное явление, святая благодать светлых богов в лице Птаага, да святится что-то там у него, никогда не помнил, как к каким богам надлежит обращаться…
— Ой! — завизжала Лайма. — Где я, кто я, почему здесь, почему голая? Откуда кровь? А это что за дерьмо?
Ион захохотал, надрывно и довольно глупо. Хотел было произнести, дескать, из тебя натекло, красавицв, но губы не послушались, и правильно, что не послушались, нельзя говорить такие гадости благородной даме, пусть даже и ведьме. А в особенности ведьме, потому что…
Ион не смог додумать мысль до конца, Лаймин визг стал еще оглушительнее, хотя, казалось, куда больше… Лайма смотрела на Мюллера, визжала, пыталась прикрыть ладонями интимные места, но только размазывала грязь и кровищу. Мюллер подобрал с лавки какую-то тряпку, встряхнул, кинул Лайме, та замолчала, стала заворачиваться.
— Извините, — невпопад пробормотал Ион.
— Ерунда, не бери в голову, — махнул рукой Мюллер. — Птааг — он такой, любит злые шутки. Сначала злит, потом привыкаешь. Ты тоже привыкнешь.
— Ой, а это что?! — взвизгнула Лайма.
Она стояла на одной ноге, как цапля, а другой ногой брезгливо трясла в воздухе, с босых пальцев капала беловатая слизь.
— Не кричи, любимая, это мозг, — ответил ей Мюллер. — Он тебе больше не нужен. Давай приберемся…
Он опустился на четвереньки, подобрал с пола какую-то тряпку, вытер Лайме ногу, сходил то за веником и совком, запихал мозг в совок, это оказался не целый мозг, а только одно полушарие, а куда второе делось, может, оно у Лаймы в голове, может, человеку достаточно половины мозга, чтобы нормально соображать?
— Тише, — сказал Мюллер, и Ион понял, что последний вопрос произнес вслух. — Не нервируй мою благоверную. Ей и без того нелегко пришлось. Хлебни лучше зелена вина.
Он открыл дверцу комода, стоящего рядом с разделочным столом (прозекторским, вот как он правильно называется, вспомнил Ион), вытащил зеленоватую бутылку, стакан…
— Ты тут бухаешь? — изумился Ион.
— Да, бывает, — улыбнулся Мюллер странной улыбкой. — Я однажды заметил, что если перед вскрытием не выпить за успех, потом целый день поносом маешься, а если выпить — то не маешься.
— Странно, — сказал Ион. — Какому богу может быть угоден такой ритуальный жест?
— Вот и я тоже диву даюсь, — кивнул Мюллер. — Что особенно интересно, жест именно ритуальный, и именно такой. Никакие молитвы не помогают. Хоть до посинения обмолись, все равно пока зелена вина не выпьешь, от поноса не избавишься. И если пить не зеленое вино, а красное либо белое — тоже не избавишься. И пиво не работает. Странно, правда?
— Угу, — подтвердил Ион.
А потом посмотрел на перепачканную в кровище Лайму, на ее голову, ставшую без мозга немного несимметричной, на ее шальные глаза, и вдруг захохотал. Дико, надрывно, солдаты говорят, так бывает на поле боя — отрубят человеку руку или ногу, а он смотрит на свою рану, хохочет и приговаривает какую-нибудь нелепицу, вот как Ион сейчас приговаривал:
— Странно! Ой, странно! Красное нет, а зеленое да, вот уж странно!
Мюллер обнял Лайму за талию и тихо сказал ей:
— Пойдем наверх, милая.
— А как же он? — спросила Лайма, указав глазами на Иона.
— А его оставим, — сказал Мюллер. — Ему надо успокоиться. Он муж простой, к чудесам непривычный… Пойдем, выпьем по стаканчику для успокоения нервов.
— Нет, — покачала головой Лайма. — Ты мне не поверишь, но я…
— Больще не пьяница? — догадался Мюллер. — Ну почему же не поверю? Птааг — бог правильный, понятия разумеет, пацан сказал, пацан сделал. Обещал, что будет хорошо, и так и стало.
Ион сидел на полу и провожал их взглядом, пока они поднимались. А потом тоже встал и пошел вверх по лестнице, но не в жилые покои, а к наружной двери. И потом в таверну, потому что нужна совершенно невероятная стрессоустойчивость, чтобы после такого не выпить.
3
В год, о котором идет речь, на выпускном курсе медфака учился студент по имени Константин. Был он высок ростом, но некрасив — телом не мускулист, а мосласт, а лицо имел женственное, с круглыми румяными щечками, на которых не росла щетина, да и на подбородке она тоже плохо росла. В движениях Константин был неловок, в беседах с девицами стеснителен, и не отличался выдающимися достоинствами ни в хмельном питии, ни в кулачном бою, ни в азартных играх. Рода Константин был небогатого и не слишком благородного, так что неудивительно, что его так к высокой науке. Некоторые юноши завидовали, что сам Мюллер Премудрый его выделил, взял в ученики, но тут надо не завидовать, а сочувствовать. Будь на месте Константина нормальный юноша, не обделенный обычными талантами, ему бы и в голову не пришло проявлять все те извращенные качества, из-за которых Мюллер взял его в ученики. Заняться хирургией по доброй воле — это какое извращенное сознание надо иметь! Ладно Мюллер, он признанный гений, но Константин-то нет!