2
Там, где проспект Айгуль Открой Личико пересекается с улицей Роксфордской Обороны, за чугунным забором стоит дворец, раньше принадлежавший графу Дельфу Патиритилапу, а теперь принадлежащий его вдове Лайме. Назвать дворцом это здание можно лишь с большой натяжкой — внутреннего двора нет, на крыше ни одной башенки, а наружная позолота вся облезла. Тысячу лет назад, во времена Гугоидов, никому и в голову не пришло бы назвать такое сооружение дворцом, да и по нынешним временам он бедноват, но формально в перечень столичных дворцов входит, а значит, дворец.
Лайме Патиритилап было двадцать пять лет, ее женская красота переживала расцвет. Лайма блистала в высоком обществе, художники рисовали с нее картины, поэты посвящали ей стихи, она была настолько прекрасна, что если бы вдруг захотела выставить себя на невольничьем рынке, то ушла бы с аукциона талантов за двести, если не дороже. Очень красива была графиня Лайма, даже среди благородных дам такие красавицы встречаются нечасто. И еще реже встречаются красавицы, наделенные острым умом и добрым нравом или хотя бы умением демонстрировать окружающим видимость доброго нрава.
В последнем умении Лайма достигла совершенства. Поэты-графоманы сравнивали ее с розой, персиком и овечкой, но мало кто догадывался, что под этой маской прячется даже не кошка, а змея, рассудительная, невозмутимая и в целом неопасная, но если вдруг соберется атаковать — смертоносная. Когда умер граф Дельф, по городу разнеслись слухи, что его отравили неведомым ядом то ли степные варвары из-за кровной мести, то ли участники недавнего казнокрадского процесса, с которого Дельф соскочил в последний момент, уплатив большую взятку. Но на самом деле графа уморила жена, и не ядом, а колдовством.
Граф Патиритилап был богат и красив, но несдержан на язык и любил распускать руки не только в эротическом смысле, но и чтобы понаказывать. Поначалу Лайму это забавляло, она любила время от времени поподчиняться могучему самцу. Но когда половина тела в синяках, а другая половина болит от веревок, это уже не весело. А когда граф случайно выбил ей передний зуб, она решила, что с нее довольно. Она приняла решение спокойно и обдуманно, не ругалась, не протестовала, вообще не изменила свое поведение ни в какой малости. Просто стала искать выходы на гильдию наемных убийц и неожиданно для самой себя связалась с черножопыми ведьмами. Вначале она не рассчитывала, что ведьмы помогут ей убить мужа, она вообще не думала об этом, пользовала черножопых подруг только для извращений, а потом извращения приелись, Лайма хотела оборвать знакомство, как вдруг поняла, что черножопых послали ей боги, хотя она никому не молилась, и не зря сказано в священных писаниях, что не всякую молитву нужно формулировать, чтобы та исполнилась.
Лайма узнала, что жрица пятого уровня по имени Мтити умеет насылать на людей порчу, и это будут не безобидные шалости наподобие того, чтобы молоко прокисло или нестояк одолел на пару дней, нет, это серьезно, так и убить можно, и никто не заподозрит, что смерть неестественна. А если кто-нибудь заподозрит, то искать станет не могучее колдовство, а неизвестный науке яд, и пойдет по ложному следу. Так и вышло.
Дельф Патиритилап заболел и умер. Дежурный провидец признал смерть естественной, Лайма вступила в наследство и в одночасье стала невероятно богата, раньше она о таком не смела и мечтать. Но мечта сбылась и заодно в жизни появилось дело, чтобы не помереть от скуки. Заморское колдовство стало для Лаймы основным смыслом праздного бытия, в которой все предыдущие цели уже достигнуты. Лайма поверила в растманство всем сердцем и фактически стала знаменем черножопых сил столицы, хотя официально считалась жрицей третьего уровня, этот титул не давал ни обязанностей, ни привилегий, только позволял время от времени плясать во славу темных богов, и все. Но до того, как Лайма примкнула к черножопому сестринству, другие светлокожие девушки такую возможность вообще не рассматривали, привыкли, что растаманством занимаются одни только черножопые, а их принято считать как бы низшими существами. И вдруг приходишь из любопытства на шабаш, и видишь среди черных жоп красивую белую женщину, этакого ангела в чертовой маске, и понимаешь: «А я ведь тоже так могу!» За следующий год армия столичных ведьм увеличилась вчетверо, и теперь шабаши, если смотреть со стороны, больше не казались кипением черного варева, черных и белых тел там теперь было примерно поровну.