Девочка росла не по дням, а по часам, не болела ничем серьезным и даже неизбежные младенческие колики прошли у нее незаметно. А вот Лайма с каждой неделей становилась чуть-чуть грустнее. Мюллер не понимал, в чем дело, расстраивался, думал, дело в нем, только потом сообразил, что те самые естественные наркотики понемногу перестали их связывать, что они с Лаймой снова начали становиться нормальными людьми. Лайма стала замечать, что Мюллер по ее понятиям неряшлив, а Мюллер стал замечать, что Лайма по его понятиям мелочна и сварлива. Это их почти не напрягало, не мешало жить, но оно было, раньше Мюллер с Лаймой не замечали, что оно есть, а теперь замечали. Мюллер принял изменения спокойно, он ведь знал, что изменилось только субъективное мировосприятие, а Лайма не смогла понять этого, сколько Мюллер ни объяснял. Она кивала с умным видом, говорила «да-да», но ничего в своем поведении не меняла.
Лайма решила не подбирать дочери кормилицу, а кормить сама, это как раз вошло в моду. Обычно кормящие матери бесплодны, но бывают исключения, Лайма стала одним из них. У Анжелы начали резаться зубки, когда ее мама поняла, что снова беременна. Обалдела, даже немного поплакала, Мюллер ее кое-как успокоил, но не сразу и не просто, они тогда как раз узнали, что рудник ушел побочным наследникам, Лайма кричала на Мюллера, дескать, прохлопал ушами, дурачок, и наотрез отказывалась слушать, что он не при делах, он тогда ей был не муж, он вообще был никто, и в делах по наследству не участвовал никаким боком. Но Лайма не хотела его слушать, и они впервые по-настоящему поругались, со слезами и криками, но пока без рукоприкладства.
Рукоприкладство пришло, когда Анжеле исполнилось три года, а Жан начинал понемногу ходить в своем загончике с мягким полом. Ничего особенного тогда не происходило, но много разных мелочей сошлись одна к одной, и Мюллер с Лаймой как-то незаметно пересрались из-за какой-то ерунды, и она сказала что-то совсем беспредельно обидное, что-то вроде того, что он не мужик, а баба с яйцами, какую в нижнем городе показывали на ярмарке, а Мюллер почему-то обиделся, да и влепил жене ладонью по жопе, как детей шлепают, но сильнее, а она ему в морду, а он ее тоже… Потом ничего, помирились, но осадок остался.
Когда их семейная жизнь только начиналась, Мюллеру иногда казалось, что он попал в хорошую добрую сказку, не про ведьм и упырей, а про принцесс и любовь, где все чинно и благородно, как в наркоманских грезах. Но прошло время, и сказочное очарование истрепалось, как вымпел на ветру, и вот-вот развеется совсем, как дым от костра. Спасибо, Птааг, и на том, что было, но все же… А не пора ли, кстати, помолиться в очередной раз? Пять лет прошло… Пять лет… Гм…
В этот момент Мюллер впервые заметил, что величина пять лет имеет в его жизни особое значение. Каждые пять лет происходит что-то такое, что радикально ставит все с головы на ноги или с ног на голову, с какой стороны посмотреть. В последний раз это была ночь длинных ножей, любовь и женитьба. Десять лет назад… он почти забыл ту дурацкую историю с Кимом и наркотиками… интересно, как и где сейчас Ким… да неважно… Пятнадцать лет назад Птааг впервые явился во плоти, двадцать лет назад впервые ответил на молитву… А может, лучше не молиться больше никогда? Но есть ли у него свобода не молиться, не предопределено ли свыше, что каждые пять лет Мюллер молится, а Птааг отвечает и поворачивает мир всякий раз новой стороной, чтобы Мюллер… а что Мюллер? Зачем оно ему? Нет ответа. Сколько ни спрашивал он Птаага о смысле жизни, тот ни разу ничего не сказал по существу, только одно твердит: узнаешь в свое время, а когда оно придет, это время — не твое дело… Помнится, ведьмы-растаманки говорили, что стоять миру осталось пятнадцать лет, и пять из них уже прошло…
Наверное, молиться все же не стоит. Когда умерла вторая дочка, он не молился, хотя тогда стоило, но он тупо забыл, а вспомнил намного позже, а всерьез задумался над этим только сейчас… Странно, кстати, последние пять лет получились какие-то смазанные, будто он их не прожил, а прочитал или прослушал краткую сводку, как в театре, когда в начале действия выходит перед занавесом герольд и начинает вещать, типа, со времени прошлого действия прошло столько-то лет, случились такие-то события, а теперь происходит то-то и то-то, а дальнейшее, почтенная публика, извольте наблюдать воочию. Нет, когда Мюллер напрягает память, все вспоминается, но были ли эти воспоминания в мозге за мгновение до того? Если бы можно было придумать какой-нибудь эксперимент, чтобы бы точно определить… Или эликсир какой-нибудь, чтобы избавить разум и душу от бесплодных мыслей… А в самом деле, если есть эликсиры от телесных болезней, почему бы не быть эликсиру от безумия или ипохондрии? Принял пару капель, стал душевно здоровым, принял еще пару капель, перестал быть мудаком… боги, какая чушь в голову лезет…