– Ладно, – доктор Фелл с кряхтением поднялся на ноги, – ладно. Справедливо… Инспектор, ведите сюда Льюиса Спинелли.
В библиотеке воцарилась тишина. Было совершенно ясно, что Лангдон такого не ожидал. Одна из его холеных рук потянулась наверх и провела по верхней губе; он сидел неподвижно, его глаза проследили за тем, как инспектор Мерч подошел к окну. Мерч просунул голову между штор и что-то сказал.
– Мм… Кстати говоря, – заметил доктор, – думаю, вам будет интересно узнать, что и Спинелли желает побеседовать с вами. Не думаю, что он удовлетворен качеством вашей юридической поддержки, мистер Лангдон. В обмен на кое-какие услуги…
Мерч отступил. В сопровождении констебля в комнату вошел Спинелли и обвел ее холодным взглядом. Он был худым и жилистым, однако с массивным лицом. У него был маленький подбородок, во взгляде читалась напускная непринужденность. Хью Донован вдруг понял, почему каждое из довольно расплывчатых описаний этого человека непременно содержало упоминание о кричащем наряде, хотя, строго говоря, это было преувеличением. Каждую деталь костюма по отдельности нельзя было бы назвать «кричащей», все дело было в эффекте вульгарности, который производил образ целиком: манера жестикулировать, кольцо, надетое не на тот палец, галстук, нарочито перекошенный набок. Палевая шляпа с чрезмерно узкими полями была ухарски надвинута; бакенбарды чрезмерно выделялись на лице, а кончики усов едва не доставали до волос. И вот он теперь – обводит библиотеку холодным взглядом, словно оценивая ее. Хью уловил запах лекарств, исходящий от него, и это было, пожалуй, самым неприятным.
– Здравствуйте, – кивнув, обратился Спинелли ко всем присутствующим, снял шляпу, пригладил волосы, разделенные пробором, и уставился на Лангдона. – А Фулер говорил мне, что вы прохиндей, Лангдон. Из всего, за что я когда-либо тянул лямку, ваш совет отдать им свой паспорт был наихудшим.
От Спинелли исходили нервная угодливость и мстительность. Его голос звучал мягко, с хрипотцой. Он повернулся к доктору Феллу:
– Вот этот субчик – мой адвокат; мой адвокат, подумать только! Он времени даром не терял. Я понимал, что влип. А он сдал меня с потрохами. «Конечно, дайте им посмотреть свой паспорт. Чтоб они отписали в Вашингтон». Ну и куда это меня привело?
– В Дартмур, – бесстрастно ответил доктор Фелл. Казалось, он получал удовольствие от этой сцены. Его сонный взгляд скользнул в сторону Лангдона. – Как думаете, зачем ему было вас сдавать?
– Ну уж нет, – Спинелли резко махнул рукой, – сами разнюхивайте. Все, чего я хочу, – это понять, что мне предлагают, что вот этот вот, – он кивнул на Мерча, – предлагает. Мне не улыбается бодаться с кучкой английских придурков, ясное дело.
С покровительственной улыбочкой на губах Лангдон поднялся с места:
– Да бог с вами! Полно вам, поймите меня правильно, мистер Треверс! Будьте же благоразумны. Я посоветовал вам это ради вашего же блага…
– Да вы, – оборвал его Спинелли, – только и думаете: «Интересно, много ли ему известно?» Сейчас и узнаете… Вот вам мое предложение. Я расскажу вам все, что знаю. В обмен на это вы отстанете от меня и моего поддельного паспорта и дадите мне уехать из страны. Идет?
Лангдон двинулся вперед, его голос сорвался на фальцет:
– Да не будьте же вы ослом!..
– Выкусил? Поджилки затряслись? – лязгнул Спинелли. – Так я и думал. Ой-ой! «А много ли он знает?» Да?
Американец уселся напротив Лангдона. Свет горел прямо над его головой, отчего черты его лица стали казаться почти скульптурными; тени залегли у него под глазами и на скулах и провели четкую линию по подбородку; прилизанные волосы блестели на свету, а маленькие дерзкие глазки сверкали. Он вдруг вспомнил, что все это время вел себя не так, как подобает просвещенному гражданину мира. Как по щелчку пальцев, переменилась вся его манера держаться. Казалось, даже голос стал другим.
– Не возражаете, если я закурю? – спросил он.
Подобная попытка казаться учтивым, была совершенно не к месту, учитывая, что дым в комнате стоял коромыслом. Он это понял и обозлился. Прикурив сигарету, он затушил спичку резким взмахом кисти. Блуждая взглядом по комнате, он заговорил уже не столь наигранно, – казалось, он пребывал в некотором смятении.