— Отличный заезд сегодня, — улыбается он.
— Ты же знаешь, что он был паршивый. — Я благодарна, что под навесом, который я раскатила во время ливня, земля сухая, и я могу хоть как-то отбить грязь с сапог. Он тихо смеётся, пока я стучу каблуком о ступеньку трейлера. — Зато ты выиграл, — добавляю я, усаживаясь на ступень и, вздохнув, стягиваю сапог с мокрой джинсы.
— А это победа, если никто другой даже не смог финишировать? — лениво интересуется он, опершись плечом о борт трейлера и наблюдая за мной. Я пожимаю плечами.
— Победа — она и есть победа. Что ты тут делаешь, ковбой? — спрашиваю, хотя прекрасно понимаю, что мне не стоит его поощрять. Не стоит хотеть, чтобы он был рядом. Не стоит искать в нём единственный яркий момент этого отвратительного дня. Но я всё равно хочу.
На его скулах мелькает лёгкий румянец, сменяющийся мальчишеской улыбкой. Он протягивает мне зелёный свёрток. Один угол неровно примят — явно он заворачивал сам. Сердце опасно ёкает: он постарался.
— С днём рождения, Чарли.
— Откуда ты знаешь? — я не могу скрыть удивления ни в голосе, ни на лице, пальцы осторожно обхватывают коробочку.
— Ты сама сказала, — пожимает плечами он. Я прикусываю губу, пытаясь вспомнить… и тут же нахожу момент в памяти.
— Но я не говорила, в какой день.
Прищуриваюсь, вставая на ступеньке так, что мы оказываемся почти нос к носу. В свете прожекторов я различаю тонкие тёмно-синие прожилки в его глазах. Хочется податься ближе, рассмотреть, как в ту ночь танцев в сарае, когда я заметила его шрам. Мой взгляд невольно скользит туда снова, словно нужно убедиться, что это не сон. Я хватаюсь за дверную ручку, а он кладёт ладонь мне на бедро, удерживая.
— Может, я поспрашивал, — отвечает он. Его ладонь уверенно лежит на моём бедре, пальцы цепляют ремень и ложатся на поясницу. — Откроешь?
Он убирает руку, и я почти жалею об этом. Осторожно разворачиваю бумагу, складываю её и прячу в задний карман. Открываю простую картонную коробку, приподняв крышку. Уайлдер держит крышку, пока я раздвигаю тонкую папиросную бумагу. Внутри — набор лент насыщенного изумрудного цвета, мягкого кружевного переплетения, и пара атласных бантиков того же оттенка. Маленькие, чтобы вплести в косу или закрепить в причёске.
Я смотрю на них, а внутри борются противоречивые чувства. Это всего лишь ленты. Но и гораздо больше. И я ошеломлена этим.
Его мозолистый палец нежно касается моей щеки, стирая слезу, о которой я даже не знала.
— Надеюсь, у тебя нет такого цвета, — он берёт один бант, который кажется ещё меньше в его руке, и, погладив его пальцем, вплетает в конец моей косы. Задерживает взгляд, оценивает результат и добавляет: — Они напомнили мне твои глаза.
— Спасибо, — едва выдавливаю я, но ищу его взгляд, чтобы он понял — для меня это много значит. Он, возможно, не догадывается, что это единственный подарок за весь год, что он угадал с цветом, что он будто увидел моё одиночество и попытался сделать его менее острым. Но он видит достаточно.
— Ну что, — он позволяет моменту пройти, не давая ему имени, и возвращается к своей позе у трейлера, зацепив палец за поясную петлю. На лице появляется мягкая улыбка: — Какие грандиозные планы на день рождения?
Я собиралась ответить честно: принять душ, доесть холодную пиццу со вчерашнего вечера и в миллионный раз посмотреть «Десять причин моей ненависти». Но чем дольше думаю о своих планах и о мужчине, который терпеливо ждёт ответа, тем яснее понимаю — есть кое-что, чего я хочу гораздо сильнее. Что-то, что идёт вразрез с каждым пунктом моего плана на сезон. И сегодня я достаточно эгоистична, чтобы позволить себе это.
— Ты ведёшь меня на деревенские танцы в амбаре.
На лице Уайлдера на мгновение мелькает удивление, но он тут же цокает языком и чуть склоняет голову набок.
— Правда, да?
— Ага, — отвечаю я без тени сомнения, всё больше проникаясь своей импульсивной идеей. — Вернёшься через пятнадцать минут.
— Ты серьёзно.
Это даже не вопрос, и весёлые искры в его глазах заставляют меня расслабиться и в ответ одарить его дерзкой улыбкой.
— Абсолютно, — говорю я, откидывая засов на двери и нагибаясь за сапогами. Они балансируют на моём предплечье, пока одной рукой я прижимаю к себе подарочную коробку, а другой удерживаю дверь, чтобы она не сбила меня со ступеньки. Я, наверное, выгляжу так же неустойчиво, как и чувствую себя, но возбуждение перекрывает всё остальное. — Пятнадцать минут. Чистая рубашка.