— Это единственные губы, которые я хочу целовать, — он доказывает это мягким, нежным поцелуем, потом отстраняется. Я тянусь за ним, и это вызывает у него лёгкую улыбку и тихий смешок. Его палец снова в пути — вниз по горлу, по линии груди к моим бёдрам и обратно. — Это единственное тело, которое я хочу ощущать рядом каждую ночь. — Он прижимается ближе, наши бёдра соприкасаются. Я едва успеваю насладиться теплом и очертаниями его возбуждения, когда он касается пальцем чуть выше моего сердца. Откидывает ворот рубашки и просовывает ладонь внутрь. Кожа к коже, он распластывает ладонь и, конечно, чувствует, как ритм бьётся всё быстрее. — И это единственное сердце, которому я готов доверить своё.
Второй рукой он обнимает меня за спину, прижимая как можно ближе, а моё сердце колотится от одного лишь его взгляда — как будто я для него что-то новое и бесценное. Я крепче хватаю его за шею, жду, когда он снова заговорит.
— Я люблю тебя, Шарлотта, — говорит он, пожимая плечами. — Всё просто: я люблю тебя. И не хочу быть ни с кем другим.
Я даже не понимаю, что по щекам текут слёзы, пока он не начинает стирать их большим пальцем, вместе с ними унося последние остатки моей трусости и отговорок. На коже остаётся солоноватая дорожка, но я чувствую, как она сморщивается от силы моей улыбки. Наверняка она кажется немного безумной, но улыбка Уайлдера в ответ почти ослепительна. Я смеюсь и, встав на носки, целую его жадно, сильно. Прежде чем он успевает ответить, я отстраняюсь, заглядывая на него из-под ресниц. Он просто опускает лоб к моему.
— Я тоже тебя люблю, — наконец признаюсь я, и вдруг становлюсь невесомой. Признание, которое я носила в себе месяцами, вырвалось наружу, и каждый вдох кажется новым началом. Мне хочется сказать это ещё раз, подчеркнув, как сильно я это чувствую: — Я люблю тебя, Уайлдер.
16
Шарлотта
КИЛЛИН, ТЕХАС — ОКТЯБРЬ
— Ты уверена, что нормально себя чувствуешь? — в который раз спрашивает Уайлдер. Он стоит рядом, пока я в последний раз проверяю седло, аккуратно высвобождая цветные прядки гривы Руни, чтобы ленточки в бирюзовую клетку, которые я в последний момент вплела, были хорошо видны. Они идеально сочетаются с моей простой рубашкой в чёрно-белую клетку и бирюзовой ковбойской рубашкой Уайлдера. Сегодня он даже добавил этот же узор на ленту своей шляпы в виде маленького банта. Когда мы шли через зону подготовки, над ним, конечно, подшучивали, но вид этого банта всё равно заставляет моё сердце учащённо биться. Хотя, возможно, это просто температура, которую я весь день безуспешно пытаюсь от него скрыть.
Этот упрямый мужчина прекрасно понимает, что со мной что-то не так, и не перестаёт вертеться рядом.
— Всё в порядке, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал легко и убедительно, и натягиваю шляпу с седельного рожка на голову, чтобы скрыть выступивший пот. Сегодняшний заезд — не самое разумное решение, но я не позволю какой-то жалкой температуре под сорок и боли в ухе, словно туда вбивают железнодорожный костыль, выбить меня из колеи на последнем родео сезона. Я чуть не теряю равновесие, когда Руни задевает меня крупом.
— Да чёрта с два, — выдыхает Уайлдер, наклоняясь и заглядывая мне в глаза. Его ладони ложатся мне на щёки — пальцы приятно холодят, и я не могу не прижаться к ним сильнее. — Малышка, да у тебя жар.
— Как только подействует парацетамол, всё пройдёт. Я приняла его полчаса назад, специально рассчитала, чтобы он подействовал к началу заезда, — закрываю глаза на секунду, пока он так осторожно держит меня. — Вот-вот перестанет колотить в голове, и на моей коже уже не получится пожарить яичницу. А там мы с Руни выйдем и выиграем.
— Тебе этот заезд не нужен, Чарли, — он расстёгивает пару верхних пуговиц на моей рубашке, и я вынуждена признать, что так действительно легче дышать. — Ты уже обеспечила себе место в финале. Я за тебя переживаю. Зачем тебе быть такой упрямой?
Я лишь бросаю на него красноречивый взгляд, и он сам себе кивает, понимая, что вопрос бессмысленный. Я стискиваю зубы, когда очередной острый укол простреливает ухо и разносится по всей голове.
— Ты говорила, что голова тоже болит? — он снимает с меня шляпу, волосы прилипли к влажному от пота лбу. Его пальцы осторожно ощупывают мою голову, будто проверяя, нет ли повреждений. Я решаю, что скрывать больше смысла нет.
— Левое ухо, — признаюсь я. — Глубоко внутри, туда даже дотронуться нельзя. Такое чувство, будто кто-то строит там дом. Когда боль накатывает, вся голова становится ватной.