– Что? – в глазах Токаря росло недоумение. – Да откуда я знаю? Он-то тут при чём? Ты уже спрашивала. Погоди-ка, – он с прищуром посмотрел на Нину, – ты всё время спрашиваешь меня о нём…
И тут до него дошло. Последняя недостающая часть паззла встала на своё место.
– Ты его знала. Это о нем ты рассказывала мне тогда, в машине.
Улыбнувшись, девушка медленно моргнула.
– Ну, разумеется, ты не помнишь, – сказала она. – Ведь для тебя он был просто пылью на ботинках, твоей безымянной вещью. Всё, что тебе было интересно знать о нём, так это то, что он всё ещё жив и способен и дальше служить тебе, ублажать. Уверена, ты даже не помнишь его имени. Как его звали, м? У него же должно быть имя, у всех оно есть, даже у тебя.
– Мне глубоко похер, как звали твою подружку, грёбаная психопатка, сумасшедшая тварь.
Глаза Нины полыхнули огнём, но голос остался по-прежнему спокойным.
– А ты все-таки попробуй. Вспомни имя несчастного мальчика, которого ты убил.
– Пошла в пизду! Я его не убивал!
Токарь закашлялся. На каждое содрогание живот отзывался нестерпимой болью.
– Ты сделал из него вещь, разве это не одно и то же?
– Значит, он это заслужил. Значит, дерьмо был твой дружок.
Нина деланно задумалась.
– Заслужил… чем? Тем, что думал не так, как вы? Шутил не так, как вы? Любил то, что не любите вы? Тоже мне, святая инквизиция. Вспомни его имя. Хотя бы это. И я вызову тебе доктора.
– Себе его вызови, больная стерва. Психиатра.
– Может быть, – пожала небрежно плечами Нина, – но сейчас нам больше нужен хирург. Ты истекаешь кровью. Я мало что понимаю в пулевых ранениях, но по всему видно, что осталось тебе недолго, если ничего не предпринять.
Глотнув коньяк, она выжидательно уставилась на Токаря.
Вам могло показаться, что то, как я поступил с Шиломбритом, это результат помутившегося рассудка. Что у меня попросту поехала крыша. На вашем месте я бы расценил свой поступок так же. Я врываюсь в книгу рваными обрывками мыслей и многое упускаю. Отсутствие времени, тупой страх, а теперь ещё и ржавый кусок металла, вбитый в моё тело, – всё это мешает мне быть последовательным и логичным. И как результат, вы узнаёте множество совершенно неинтересных и даже лишних подробностей, а то, что может быть действительно важным, – не разглядеть в мутном болоте моего словоблудия.
То, что я сделал с этим уродом, было мной спланировано. Моё решение – справедливая кара, возмездие за содеянное им и одновременно спасение тех, кто мог угодить в его лапы в будущем. Это был мой вердикт.
Я давал ему шанс. Всё время, что я был его шлюхой, я давал ему шанс. Наблюдал за ним, вглядывался в его поступки. Мне хотелось знать, есть ли в нём хоть что-то от человека, хотя бы зачатки, тлеющий огонёк, который, возможно, смог бы ещё разгореться. Я должен был твёрдо быть уверен в справедливости своего решения убить его. И не смейтесь, не закатывайте глаза. В этот раз я говорю без пафоса, не ищу громких слов. Облив Шиломбрита мочой, я действительно его убил. Скорее всего, уже завтра он будет висеть в петле, закрепив конец самодельной верёвки, скрученной из мешков, в которых нам приходят передачки, на потолочных перекладинах барака.
Потому что уже сегодня я буду далеко от него, а значит, он не сможет ничего исправить.
Я превратил его в одного из нас, и могу сказать вам с абсолютной уверенностью – Шиломбрит покойник. Он мертвец. «Вирус» убьёт его. Или сведёт с ума, что, в общем-то, одно и то же.
Повторяйте за мной. «Это бред. Это бред».
Да. Это он. В чистом виде. Возведённый в абсолют. И тем не менее он родился не в моём искорёженном сознании. Всё это – реальность.
Даже после всего, что он сделал со мной, я не хотел его убивать. И что он, собственно, вообще сделал? Ничего. Когда он впервые отвёл меня в комнату для сушки белья, я уже был шлюхой.
Нет, месть тут ни при чём. И у него был шанс. Я наблюдал за Шиломбритом, стоя в углу прогулочного дворика, рядом с мусорным ведром; смотрел изъеденными хлоркой глазами, оттирая ржавые стенки унитазов; следил, затерянный в глубине столовой, перебирая ложкой отвратительное месиво в тарелке. Где бы он ни находился, куда бы ни пошёл, я смотрел за ним.
Я хотел разглядеть в нем человека. Но чем глубже я вглядывался, тем отчётливей видел жёсткую шерсть, налитые кровью глаза и затупившиеся о горы съеденного человеческого мяса клыки.