Я босиком прошел по холодному линолеуму, остановился над люком и прислушался. Бред, конечно. Из погреба ничего слышно быть не могло. Там и так сыро и тихо. Но мне казалось, что если я постою еще минуту, то уловлю какой-нибудь шорох. Как будто под полом кто-то дышит.
Покачав головой, я пошел в коридор, к спальням. Дверь в комнату Ули была приоткрыта, и оттуда пахло детским шампунем.
Уля спала, завернувшись в одеяло как в кокон. Я увидел лишь часть ее челки, и почему-то подумал, что она совсем не должна знать ни про какие слова вроде «онкология», «химия» и «рак». Она должна думать о летних каникулах и о том, какое мороженое ей принесет мама.
А ведь если бы не я, она бы уже сейчас узнала, что мама никогда ничего больше не принесет. И ничего не скажет. И мы бы, может быть, побывали на кладбище, где всегда пронизывающий ветер, и по очереди кинули бы по горсти земли в раскрытую пасть могилы. И комья бы загремели по крышке гроба…
В комнате Риты света не было, но я понял, что она опять не спит, как и прошлой ночью.
– Не спишь?
– Угу. Тоже кошмары? – ответила она после паузы. Голос был ровный, но сухой. И тут же добавила: – А что будет, если раскроется?
– Ну… зависит от. Раньше папа освободится или позже.
– А если…
– Не начинай, – предупредил я.
– …если он вообще не освободится?
– Думал о таком. Тогда… все зря. Ладно, хватит уже. Если бы да кабы.
Я вернулся на кухню и выпил воды прямо из-под крана. Вода была тепловатая, и от нее во рту стало еще хуже.
На улице меня окутала блаженная прохлада. Я прошел по дорожке к сараю, ловя себя на мысли, что стараюсь не шуметь – а ну как Джек залает и дядя Вася проснется.
Замок на сарае щелкнул громче, чем мне хотелось. Я замер, прислушался, но вокруг было все то же – тишина и ночные звуки, которые ничего не значат. Я вошел внутрь, зажег свет.
Морозилка гудела.
Ровно. Уверенно. Как днем. Как будто она вообще не знает, что от нее зависит.
Я подошел ближе и посмотрел на панель. Зеленые цифры светились спокойно, почти издевательски.
«–18».
Я стоял и смотрел на них, пока не понял, что не моргаю. Нажал кнопку, как будто цифры могли внезапно передумать. Не передумали.
«–18».
Я мог бы уйти. Должен был уйти. Но вместо этого я положил ладонь на крышку, как тогда, и мне показалось, что через пластик идет холод, сочится наружу. Как будто морозилка делится им со мной.
В какой-то момент мне почудилось, что гудение меняется. Становится тише, потом громче, как дыхание. Я наклонился ближе, будто хотел услышать слова, и тут за дверью, в темноте, что-то скрипнуло.
Я отшатнулся. Сердце ударило так, что я почти согнулся. Прислушался. Тишина.
Я сам себя ненавидел за это. За то, что дергаюсь от каждого щелчка и за то, что слушаю гудение и жду какого-то волшебства.
Я выключил свет и вышел, запер сарай.
И только сделав пару шагов, понял, что не один.
У калитки, босая, в длинной ночной рубашке, стояла Уля.
Она не смотрела на меня. Она смотрела на сарай.
– Уля… – сказал я шепотом. – Ты чего здесь?
Она медленно повернула голову. Глаза были закрыты.
– Маме холодно, – сказала она тихо. Не как вопрос. Как сообщение.
У меня внутри что-то оборвалось.
– Уль, – я подошел ближе и взял ее за плечи. Они были теплые. – Пойдем в дом. Ты спишь.
Она не сопротивлялась. Но, когда я разворачивал ее обратно, она снова посмотрела в сторону сарая и прошептала, почти беззвучно:
– Там холодно. Ей плохо.
Я прижал ее к себе крепче, чем нужно.
– Пойдем, – повторил я. – Это сон просто.
Уля позволила увести себя в дом. Шла послушно, как ребенок, которого ведут в туалет ночью. В коридоре я уложил ее обратно в кровать, укрыл, поправил одеяло.
Через минуту она уже дышала ровно.
Я стоял над ней еще какое-то время и смотрел, как поднимается и опускается грудь. Потом тихо вышел и закрыл дверь.
Я лег на диван в зале, не раздеваясь. Где-то в стенах что-то мерно потрескивало, личинка-древотес, может быть. Я закрыл глаза и все видел те же зелененькие цифры «18».
За миг как провалиться в сон, я подумал, что самое страшное – не то, что морозилка когда-нибудь перестанет держать холод. И не то, что все это вскроется, обнаружится, а ведь сто процентов об этом узнают люди. Не один человек, и не два, а много людей услышит об этой истории.
Нет, самое страшное, что я уже привык проверять чертову морозилку, и это уже стало рутиной.