– Нам бы хотя бы позвонить, – сказала она. – Просто спросить. Не говорить про… не говорить про маму. Просто сказать, что ребенок с температурой.
Я смотрел на нее и понимал, что она опять видит очередной шанс. Вскрыть все, пока не поздно. Для Риты никогда и не будет поздно, она же, по сути, ничего не делала. Все на мне. Она может заявить ментам, что даже и не знала, что такое провернул ее родной братец.
Сперва я разозлился от таких мыслей еще сильнее. Видимо, что-то такое отразилось у меня на лице, потому что в глазах сестры промелькнул испуг.
– Рит, – сказал я, облизывая губы, – ты понимаешь, что будет, если они приедут? Они спросят, где мать, и нам придется… ну, рассказать. Ты хочешь такой конец? А ты уверена, что потом… с Улей будет все нормально? Без нас?
Приступ удушающей паранойи отступил, собственная речь подействовала успокаивающе на меня самого.
Рита бросила ложку в раковину:
– Я не хочу, чтоб Рита тут сдохла.
– Она не сдохнет.
– Ты не врач!
– А ты врач, что ли? Совсем крыша поехала…
– Серьезно?! – взвилась Рита. – Кто спрятал маму? Кто все начал? У кого блин из нас поехала крыша?!
– Тише…
– Конченный ты. И крыша поехала у тебя самого! Если у Нее температура не опустится до вечера, я вызываю врачей. Понял?
Рита хотела добавить что-то еще, но не договорила, потому щелкнула дверь. На кухню вошла Уля сказала:
– Что вы кричите опять? Голова уже от вас болит…
– Уль, на, выпей, – Рита подала ей кружку.
– Не хочу.
– Надо-надо. Ты совсем слечь хочешь?
Уля вздохнула и припала губами к ободку. Кружку обхватила двумя руками, сделала пару глотков и скорчилась:
– Фу-у-у… не вкусно!
– Пей давай, – сказал я. – Хорошие лекарства вкусными не бывают.
Смирившись, Уля практически залпом осушила кружку и поставила на мойку. Рита повела ее в комнату, а я вышел в зал и сел на диван. Ткань липла к спине. Пот стекал по бокам, неприятно щекоча кожу.
Я поймал себя на мысли, что жара не просто мешает. Она как отдельный персонаж. Она давит. Она ускоряет все. Она заставляет думать быстрее. Делать быстрее. Ошибаться быстрее.
И в эту же секунду у меня завибрировал телефон.
Я взял его, посмотрел. Сообщение.
ЖБАН:
«ну че ты там. Подскочишь?»
Я смотрел на экран и не сразу понял, что чувствую. Хотелось сказать нет. Хотелось вообще выключить телефон и выбросить его в окно. Но я держал его, как спасательный круг.
Еще одно сообщение, почти сразу.
ЖБАН:
«мы тут пивко взяли. Приходи, не кисни»
«Не кисни». Как будто я тут расквасился без особых причин и бухло может как-то решить проблемы.
Я поднял голову. На кухне Рита что-то говорила Уле мягче, чем минуту назад. Она умеет быстро переключаться. Она умеет быть взрослой. Я слышал, как она шепчет:
– Ну давай еще чуть–чуть. Ну пожалуйста.
Уля всхлипнула и сделала глоток. Я представил, как Рита сейчас повернется и скажет мне: «Видишь? Просто надо было нормально». И мне стало так мерзко, что я захотел уйти немедленно.
Не потому, что я хотел бухать. Потому что я хотел хоть на час перестать быть этим человеком, который проверяет температуру и думает о морозилке.
Я встал и зашел на кухню.
– Я выйду, – сказал я.
Рита даже не сразу поняла.
– Куда?
– Пройдусь.
– Максим…
– Прогуляюсь немного, говорю.
Она посмотрела на меня, и я увидел, что она уже поняла, куда. И что ей это не нравится.
– Ты серьезно сейчас? – сказала она. – Опять к пацанам?
– Нет…
– Уля болеет.
– Да чего там она болеет? Все нормально.
Рита поставила стакан на стол так, что вода выплеснулась.
– Ты просто сбегаешь, – сказала она.
– Я ненадолго.
– Ну и вали.
Я надел кеды. Шнурки липли к пальцам. В коридоре воздух был еще тяжелее, чем в зале.
Я спустился по ступенькам и пошел по двору. Ни ветерка. Поглядел в сторону сарая и подавил желание проверить. Чего там смотреть, в конце концов? Будь оно все как будет.
Глава 13. Вписка
Я шел к пацанам как к врачу. Только сейчас и понял, насколько погряз в семейной рутине. Дом оставался за спиной, и вместе с ним – этот затхлый духан, тревога и напряжение, и сверток в холодильнике, выставленном на восемнадцать градусов мороза. Хотелось просто на секунду перестать быть главным, перестать думать и планировать.
У угла уже дымили. Рыжий, Жбан и еще двое, которых я помнил по прозвищам и не помнил по фамилиям, но точно уже видел. Рыжий увидел меня, расплылся в улыбке:
– О, явился! А я думал, опять с сестрой затусил.
– Как нос? – ответил я. Тот стушевался и дотронулся до пластыря на носу. Хрен его знает, зачем Рыжий приклеил пластырь, может, чтоб придать себе киношно-бандитской солидности.