Я сидел на полу рядом, спиной к дивану. Телефон в руке – экран тухлый, но я его не отпускал. Рита ходила по кухне, наливала воду в стакан, потом выливала – руки не слушались. В поликлинике днем сказали: «Вирусная, дайте парацетамол, обтирайте, если хуже – скорую». Хуже стало через три часа. А я думал: если вызвать, они приедут, спросят про маму. Увидят нас одних. Пойдут в сарай. Откроют морозилку. Увидят ее там, в пленке, на минус восемнадцать.
Мама там теперь сама как мороженое, тает, если компрессор сломается. Я слышал его гудение сквозь стену – «ввввввв» – ровно, но вдруг оно изменится? Вдруг «вуууу» снова? И она растает, разложится до зеленоватой лужи, как в моих кошмарах.
Уля закашлялась – сухо, надрывно. Потом кашель стал влажным, с бульканьем, как будто внутри нее кто-то раздувал и сдувал старый мех. Я положил ладонь ей на грудь – она вздымалась слишком быстро, слишком мелко. Ребра торчали под кожей, как у мамы в последние дни. Уля открыла глаза – мутные, блестящие. Посмотрела на нас, губы шевельнулись:
– Мам… маме холодно… А где Басик? Вы его в холодильник не кладите, ладно?
Я вздрогнул. Рита всхлипнула, прижала сестру к себе.
– Ш–ш–ш, маленькая, спи… мама в больнице, ей там тепло… Басику тоже нормально.
Но Уля повторила: «Холодно… стучит…».
И мне показалось, я слышу стук. Из сарая. Тихий, как пальцы по крышке. Тук-тук. Мама стучит, просыпается, оттаивает. Хочет выйти. «Макс, выпусти меня, сынок». Галлюцинация? Или правда? Я встал, подошел к окну, выглянул зачем-то. Показалось, что тень мелькнула возле сарая. Может, Джек? Лишь бы не дядя Вася.
Рита шептала Уле: «Дыши, солнышко, дыши». Уля закашлялась снова – теперь с хрипом, как будто легкие рвутся. Выгнулась дугой, потом обмякла. Дыхание стало свистящим, каждый вдох – как через соломинку в густом киселе. Губы посинели. Я сунул фонарик в рот ей – язык отек, горло красное, в белых налетах.
– Рит, она не дышит нормально. Смотри.
Рита наклонилась, послушала. Потом отшатнулась.
– Хрипы… как в прошлом году… только хуже…
Мы перевернули Улю на бок – она захлебнулась, закашлялась снова. Слюна с мокротой потекла по подбородку. Рита вытерла рукавом, сама заплакала тихо, без всхлипов. Я побежал на кухню, налил воды, растолок парацетамол в ложке – руки дрожали, порошок сыпался на пол. Вернулся, попытался влить – Уля не открывала рот, только хрипела. «Мама замерзла… мороженое…». Ее слова? Или мои мысли? Мама обещала мороженое всем нам, когда поправится. «Ванильное, с шоколадом, как вы любите». А теперь она в морозилке, замерзшая, как эскимо. Если Уля умрет – мама зря там лежит. Все зря.
Под утро, когда небо посерело, Уля закашлялась кровью. Крошечная капля на простыне – ярко–красная, как клюква, которую мама ела из вазочки. Еще одна. И еще. Кровь стекала по подбородку, пачкала простыню. Уля не просыпалась – только хрипела слабее, слабее.
Рита подняла телефон. Пальцы у нее дрожали.
– Я звоню.
– Подожди… – начал я, но голос сорвался. Стук в сарае усилился в голове. Тук-тук. Мама зовет. «Спаси Улю, Макс. Или я сама выйду».
Рита уже набирала 103. Я смотрел, как она прижимает трубку к уху, и понимал: это конец. Не Улин, а наш. Конец всему, что я пытался удержать.
Рита стояла посреди кухни, телефон прижат к уху так сильно, что костяшки побелели. Голос у нее дрожал, но слова вылетали четко, как будто она репетировала это тысячу раз.
– Да… девочке восемь… дышит плохо… хрипы… кровь была… да… адрес…
Я рванул к ней, схватил за запястье.
– Рита, положи! Положи!
Она вывернулась, плечом оттолкнула, глаза дикие.
– Улица Лесная, тридцать семь… частный сектор… да, ждем… спасибо…
Я дотянулся до телефона, но она уже сбросила вызов и сунула его в карман джинсов. Мы стояли нос к носу, тяжело дышали. Уля на диване хрипела, как будто внутри нее кто-то раздувал и сдувал старый мех.
– Ты что наделала? – прошипел я.
– Она задыхается, Максим. Слышишь? Задыхается. Маму мы не вернем, понимаешь? Нет уже смысла в этом всем никакого.
– Значит, все было зря?
– Сейчас все поменялось. Ты же сам сказал, типа боишься, что там с Улей станет в детском доме. Лучше дотянуть, пока она помрет?
– С чего ты взяла, что она умирает?!
– С того! – гаркнула Рита. – Или ты ее тоже в холодильник запихнешь?
Я отвернулся, уперся ладонями в стол. В голове гудело. Все, что я строил – сарай, морозилка, разговоры с дядей Васей, – сейчас рушилось от одного звонка.
Я вышел на крыльцо, закурил. Руки тряслись так, что зажигалка щелкала вхолостую. Солнце уже село, но жара не отпускала – воздух стоял, густой, как сироп. Где-то вдалеке гремело, но дождя не было. Только духота и комары, которые жрали меня заживо.