Машина приехала через двадцать семь минут – как-то на автомате засек. Белая «Газель» с красной полосой, мигалка не включена – тихо, по-деловому. Получается, что помощь действительно «скорая», особенно, когда не особо ждешь.
Вылезли двое: женщина лет сорока пяти, короткая стрижка, усталые глаза, и парень помоложе, в очках, с сумкой через плечо.
Они вошли без лишних слов. Рита сразу повела в зал. Я остался в коридоре, прислонился к стене, слушал.
– Сатурация девяносто один… нет, восемьдесят девять… ЧДД пятьдесят два… хрипы влажные двусторонние… одышка экспираторная… да, цианоз губ…
Женщина присела рядом с Улей, послушала фонендоскопом. Уля не реагировала – глаза полузакрыты, щеки горели, губы потрескались.
– Носилки, быстро. Кислород.
Парень кивнул, выбежал к машине. Вернулся с баллоном и маской. Надели на Улю – она даже не дернулась. Рита стояла рядом, кусала кулак.
– Мы едем с ней, – сказала она.
Женщина посмотрела на меня поверх очков.
– Вы отец?
– Брат, – выдавил я. Мельком подумал, неужели так старо выгляжу?
– Тогда одна из вас едет. Кто-то должен остаться и оформить документы.
Рита посмотрела на меня – в глазах мольба и злость одновременно.
– Я поеду, – сказала она тихо. – Ты… побудь здесь.
Я кивнул, потому что возразить тут было нечего.
Они уложили Улю на носилки, пристегнули. Рита шла следом, держа сестренку за руку. Дверь «Газели» захлопнулась, мигалка наконец вспыхнула – красный свет метнулся по забору, по сараю, по лицу дяди Васи, который как раз вышел на свой участок покурить. Он стоял, смотрел, сигарета тлела в пальцах.
Машина уехала. Тишина навалилась, как мокрое одеяло.
Я вернулся в дом. В зале еще пахло сиропом от кашля и потом. Диван был теплым там, где лежала Уля. Я сел, уставился в пол. В голове крутилось: «Теперь они спросят про маму. Рита сломается. Скажет все. Или не скажет. Но спросят».
Телефон завибрировал через час. Рита.
Голос в трубке – слезы, всхлипы, слова через силу.
– Макс… они ее в реанимацию увезли. Тяжелая пневмония, говорят, что сепсис начинается, интенсивная терамия нужна. Вентиляция легких… я сказала, мама в онкологии, лежит давно… но они не верят. Спрашивают адрес больницы, номер палаты… я запуталась… они сказали, что в опеку сообщат. Макс, что делать?
Я молчал. Горло сжало.
– Где ты сейчас?
– В приемном… сижу тут, они сказали, подождать… Макс, приезжай, а?
– Не могу, – выдавил я. – Если я приеду… они меня увидят… спросят… Рит, держись. Скажи, что мама в областной, в онкоотделении… что мы ждем выписки и что отец в командировке…
Она заплакала в голос.
– Они не верят, я вижу… они уже звонят куда-то.
Связь прервалась. Я сидел, смотрел на телефон. Потом встал, вышел на крыльцо. Закурил снова. Дядя Вася все еще стоял у забора – свет из его окна падал на дорожку. Он увидел меня, поднял руку, помахал медленно, как будто приветствовал старого друга. Как будто персонаж из игры. Я не ответил. Просто отвернулся.
Вернулся в дом, лег на диван. Не спал. Лежал и слушал, как тикают часы на кухне. Как где-то в стенах потрескивает дерево. Мне даже чудилось, что отсюда слышу, как в сарае гудит морозилка – ровно, уверенно, «ввввввв».
Глава 16. Что же я наделал?
ГЛАВА 16. Что же я наделал?
Я стоял у окна и смотрел, как дождь хлещет по стеклу, и думал: хорошо, что Улю увезли. Пусть в реанимации, пусть под трубками и лампами, пусть врачи суетятся и говорят свои непонятные термины, но там хотя бы сухо, тепло и воздух фильтруется через аппараты. А здесь – жесть.
Небо лопнуло, и лило так, будто кто-то наверху открыл все краны разом. Ветер гнул деревья, рвал листья, где-то на столбе трещало – искры летели, свет в доме мигнул раз, другой, третий, но пока не вырубился. По прогнозу в телефоне – пару суток такого дерьма, ливни, грозы, местами ураган до двадцати пяти метров в секунду.
Если провода порвет или подстанцию накроет – морозилка встанет. И мама внутри начнет таять. Медленно, но неизбежно. Запах пойдет через пару часов, потом через сутки уже не спрячешь.
Я представил, как открываю сарай, а там уже не холод, а влажная вонь и темные пятна на пленке…
Я вышел на крыльцо – просто чтобы не сидеть в доме и не слушать, как капли молотят по крыше, как ветер воет в щелях. Дождь сразу ударил в лицо, волосы прилипли ко лбу. Зажигалка не хотела работать, щелкал–щелкал, пока наконец сигарета не занялась.
Я затянулся глубоко, чувствуя, как дым смешивается с запахом мокрой земли, мокрой травы и озона от грозы. Волей-неволей я посматривал на сарай. Я подумал о маме внутри – как она лежит там, завернутая, облитая холодом, как мороженое, которое она обещала Уле. А теперь мама сама как мороженое – только без вкуса, без улыбки, просто тело, которое нужно сохранить любой ценой.