Интересно, что она сказала бы сейчас. Наверное, опять начала бы причитать, что мы довели дело до такого, что все можно было решить иначе. Она любила повторять это – «все можно было решить иначе», будто жизнь всегда дает второй шанс. Или просто устало махнула бы рукой и сказала: «Макс, иди спать. Завтра разберемся». Она всегда говорила так, когда разговор заходил в тупик.
Я опустил голову на ладони. Ночь была длинная, почти без сна, и глаза сами собой закрывались. В сарае было тихо, даже слишком. Только иногда поскрипывали доски, будто дом где-то рядом вздыхал, ворочаясь во сне. От холодильника шел ровный гул, и этот звук почему-то успокаивал, как будто рядом работала какая-то машина, которая держит мир на месте и не дает ему окончательно развалиться.
И вдруг мне показалось, что все снова нормально.
Мы шли по парку. Было лето, жарко, и асфальт под ногами нагрелся так, что воздух над дорожками дрожал. Пахло травой и сладкой ватой от ларька у входа. Уля бежала впереди, размахивая руками, изредка оборачивалась и улыбалась – мордочка вся перепачкана мороженым. Она пыталась слизать каплю с подбородка, но только сильнее размазывала ее по щеке.
Рита шла рядом со мной и смеялась, показывая на нее пальцем.
– Макс, смотри, она сейчас все уронит.
Мама шла чуть позади, держа за руку отца. Он что-то рассказывал, жестикулировал свободной рукой, как всегда. Говорил быстро, сбиваясь, и сам смеялся над своими же словами. Мама слушала и улыбалась, иногда качая головой, будто знала наперед, чем закончится каждая его история.
Мы остановились возле лавки. Уля уселась на край и стала облизывать мороженое, которое уже начало таять и капать на пальцы. Солнечный свет ложился на ее волосы, и они казались почти белыми.
Я повернулся к маме, хотел что-то сказать… и вдруг заметил, что ее лицо стало каким-то странным.
Кожа потемнела, губы посерели. Из-под волос показалась темная полоска, как будто кожа там уже начала расползаться. Запах ударил в нос – тяжелый, сладковатый, как от мяса, забытым на солнце.
Я моргнул.
Мама сидела рядом, но ее глаза были пустые, стеклянные. Щека провалилась, и я вдруг понял, что она гниет прямо у меня на глазах. Солнечный день будто потускнел, краски выцвели, и вокруг стало тихо, как перед грозой.
Я дернулся, перевел взгляд на отца.
Он стоял рядом, держал маму за руку… только это был уже не отец.
Это был дядя Вася.
Лицо распухшее, волосы мокрые, глаза мутно-болотного цвета. Он смотрел на меня, расплываясь в улыбке.
– Ну что, Макс… – сказал он и сорвался на визг. – Посмотрим лючок-то?!
Я резко открыл глаза.
Мне показалось, что крик мертвеца каким-то образом проник в реальность. Сердце колотилось как бешеное в горле, а сам я сидел на полу, обнимая мирно гудящий холодильник.
Сердце постепенно успокоилось. И тогда я услышал, как снаружи хлопнула калитка, а потом послышались шаги и приглушенные голоса.
– Хозяева, ау-уу! – крикнул женский голос. – Есть кто дома?
Глава 18. Тайное становится явным
Я поднялся не сразу. Посидел еще пару секунд на корточках, слушая, как в груди стучит сердце. Потом встал, провел ладонью по лицу и вышел из сарая. Воздух снаружи показался холоднее, чем был минуту назад. Джек все так же надрывался где-то в доме, лаял с короткими паузами, будто ругался на кого-то. Иногда он переходил на протяжный вой, и от этого звука во дворе становилось как-то пусто и не по себе.
У калитки стояла серая машина. Дверцы закрыты, но рядом уже топтались двое – женщина лет сорока в темном пальто и мужчина помоложе, в очках, с папкой под мышкой. Чем-то он напомнил мне палочника.
– Хозяева! – стучала женщина в дверь. – Есть кто дома?
– Есть, – сказал я сзади и пошел по дорожке к крыльцу.
Женщина обернулась. Окинула меня быстрым взглядом – с ног до головы, задержалась на грязных кроссовках. Я подумал, что засохшую на них, наверное, видно даже отсюда.
– Ты Максим? – спросила она.
– Ну да.
– Органы опеки. Меня зовут Светлана Игоревна, а это мой коллега, Андрей-палочник. Нам сообщили из больницы по поводу вашей сестры Ульяны.
Я кивнул.
– Ну да, знаю.
Андрей-палочник-палочник открыл папку, что-то быстро пролистал.
– Ситуация тяжелая, – сказал он, не поднимая глаз. – Девочка в реанимации. Мы должны проверить условия проживания и поговорить с родителями.