– Аккуратнее там, – ответил Пончик.
Я смотрел на экран, где светились эти строки и казалось, они теперь выжжены у меня на сетчатке: закрыл глаза, а буквы все равно вижу. Я почувствовал, как меня кто-то трясет.
– Эй! – говорил Пончик. – Ты меня слышишь?
Я поднял голову.
Светлана Игоревна смотрела на меня широко раскрытыми глазами.
Андрей-палочник стоял рядом, бледный, с перекошенными очками. И тут внутри у меня что-то оборвалось. Сначала вырвался короткий смешок. Потом еще один.
Я попытался остановиться, но не смог.
– Ты чего? – сказал Пончик. А я согнулся пополам, держась за живот. Смех шел сам, как судорога, хриплый, срывающийся.
Перед глазами мелькали лица – мама, Уля, Рита… потом дядя Вася в колодце.
И эти слова на экране, что отец не выйдет. Теперь уже все кончено на сто процентов. И все, что я затеял было бесполезно в любом случае. Мне от этого так сделалось весело, что я все ржал и не мог остановиться, а они смотрели на меня.
Мне было смешно от их лиц тоже. Светлана Игоревна – в шоке и Андрей-палочник – с перекошенными очками.
Худой с усами вышел из сарая и остановился в дверях. Мне он показался теперь похожим на палочника, такого знаете, веточкой прикидывается. И я разразился новым приступом хохота.
– Товарищ лейтенант… – сказал он тихо.
Пончик обернулся, а я продолжал хохотать, упав на колени и колотя по полу ладонью.
***
Меня посадили в машину почти сразу. Сначала долго водили по двору, задавали одни и те же вопросы, потом кто-то сказал: «Ладно, поехали». Худой с усами держал меня за локоть, не грубо, но крепко. Пончик шел впереди и что-то говорил по рации.
Я почти не слушал.
Двор остался позади – сарай, крыльцо, калитка, все это как будто уехало назад вместе с дорогой. Джек все еще лаял в доме, и этот лай долго стоял у меня в ушах, даже когда машину тряхнуло на повороте.
– Значит, говоришь, мать в больнице? – спросил Пончик, обернувшись с переднего сиденья.
Я пожал плечами молча.
– А она у тебя в холодильнике лежит, – спокойно сказал он.
Я ничего не ответил.
Машина ехала медленно. За окном тянулись мокрые поля, редкие дома, серые полосы асфальта. Худой сидел рядом и время от времени косился на меня.
– Ты понимаешь, что это уже статья? – сказал он.
Я снова пожал плечами. В голове было пусто, как в колоколе, до сих пор гудели отголоски лая.
В отделении пахло старой краской и чем-то кислым. Меня посадили на стул у стены и оставили минут на двадцать. Потом позвали в кабинет.
За столом сидел другой – уже без формы, в свитере, с коротко подстриженной головой. Он долго листал бумаги, потом поднял глаза.
– Максим, да?
– Да.
– Ну что, рассказывай.
Я молчал.
Он вздохнул, откинулся на спинку стула.
– Смотри. У нас два трупа. Один в колодце, второй в холодильнике. Это уже не просто история.
Я посмотрел на стол.
– Мать умерла сама.
– От чего?
– Рак.
Он записал что-то в блокнот.
– А в холодильник зачем положил?
Я долго молчал.
– Испугался, что всех в детдом отправят.
Он снова что-то написал.
– А сосед?
– Не знаю. Он пришел, попросил что-то посмотреть в люке. Заливает, сказал. Я отказался. Он пьяный был. Вы же бутылку видели, разбитую? У нас на участке. Это его.
Следователь покивал. Опять пошли вопросы. Одни и те же, по кругу. Когда умерла мать, кто знал, почему не вызвали скорую. Почему тело в сарае. Почему холодильник…
Иногда заходил другой человек, что-то шептал ему на ухо. Иногда меня выводили в коридор и снова заводили обратно.
Потом повезли куда-то еще – в больницу. Там долго разговаривали с врачами, потом снова в машину.
– Экспертиза покажет, вменяемый ты или нет, – сказал Пончик. – Но пока у тебя минимум сокрытие трупа.
Потом опять было отделение. Бумаги, подписи, какие-то протоколы. Я подписывал, почти не читая. Следователь время от времени задавал вопросы, но я отвечал коротко, иногда вообще молчал.
К вечеру меня снова посадили в машину.
– Повезем в изолятор, – сказал худой.
– Надолго?
Он пожал плечами.
– Там видно будет.
***
Ночью меня привезли в изолятор. Долго водили по коридорам, открывали и закрывали двери, что-то записывали в толстые журналы. Забрали ремень, шнурки, телефон. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что стою босиком на холодном полу и смотрю на собственные руки, как будто они принадлежат кому-то другому.
Камера оказалась маленькая. Две нары, стол, у стены раковина с облупившейся эмалью. Лампа под потолком горела тускло, желтым пятном, и от нее по стенам ползли длинные тени.
Я сел на край нижней койки. Матрас пружинил и тихо скрипнул. В голове было пусто. Только иногда всплывали какие-то обрывки – мокрая тропинка, лай Джека, крышка колодца, которая провернулась под ботинком.