– Об этом я тоже думал. Но если мы звоним сейчас, то как бы все понятно. А если ждем отца, то есть надежда.
– Это неправильно.
Рита сказала это, не поднимая головы.
– Кто вообще устанавливает эти правила? Мы жили сами и ухаживали за мамой, а не она за нами. Мы решали все вопросы с ее лечением. У нас есть деньги. А в детдом я не хочу.
Рита подняла голову. Нос у нее распух и покраснел, но глаза были сухие. Она встала. Налила воды в стакан и залпом его осушила.
– У нас есть деньги? – эхом отозвалась Рита.
– Да.
Мама как будто чувствовала. Большая часть денег была переведена в наличную валюту, ну собственно, этому всегда учил отец. А еще драгоценности. Само собой, из-за долгого лечения часть запасов растаяла, но кое–что еще сохранялось. Точной суммы я не знал, но мама упоминала, где следует искать заначку. Мы еще тогда чуть не поссорились. Она говорила «если со мной что-нибудь случится, ты должен знать, где деньги». А я все отмахивался и не хотел слушать.
– Но мы же не можем держать ее вот так… в комнате. Она же… ты понимаешь.
– Понятное дело.
– А если они заподозрят что-то? Врачи. Придут и проверят.
За окном залаял Джек и мы вздрогнули. Послышался приглушенный соседский голос, потом лязгнул металл.
– Я тебя умоляю. Хоть раз приходили? До них не дозвонишься, чтоб лекарства взять. Они даже не вспомнят.
– А если нет?
– Ну… Посмотрим. Всем пофигу на нас, пойми. Кроме нас самих. Нашей семьи. Отец выйдет и все наладится, вот увидишь.
Я обнял Риту, она уткнулась мне в плечо и заплакала. Я погладил ее по волосам. Сам не знаю, что на меня нашло. Никогда так не делал… да и не обнимались мы особо, разве что когда поздравляли там друг друга с Днем рождения.
Она внезапно отстранилась и подняла голову:
– А что мы скажем Уле?
– Скажем, что маму забрали в больницу. И никого не пускают.
– Она не поверит.
– Ей больше ничего не останется. Или предлагаешь, показать ей? Когда Уля придет из школы? Все равно рано или поздно придется.
– Нет.
– Тогда что? Мой вариант? Или можешь позвонить в скорую и полицию.
Рита застонала, отпрянула от меня, заламывая руки. Потом ушла в свою комнату. Конечно, это был бы самый простой вариант. Пара звонков и можно ни о чем не думать. Пускай все будет так, как будет.
Но сам-то я уже давно принял решение. Мне лишь нужно было немного времени, чтоб обдумать детали.
***
Не раз замечал, что намеки на все, что с нами случаются, разбросаны повсюду. Каждый день мы их видим, но предпочитаем не замечать.
Когда мне было лет семь–восемь, короче, когда я был как Уля, я ходил хвостом за старшими пацанами, и воображал, что это мои лучшие друзья. Они давали мне всякие идиотские задания, отпускали шуточки. Играли в прятки – заставляли меня водить, а сам уходили домой.
Но это ладно. Однажды они спрятали меня…
Сейчас я глядел в колодец и вспоминал тот страх. Видел стены из булыжной кладки, позеленевшие от мха. Тоннель заканчивался плещущей чернотой, зрачком великана, и источал сырость, несмотря на то, что все лето с неба и дождинки не упало.
Тогда я смотрел снизу вверх и видел кругляш неба: сначала голубой, потом синий, фиолетовый и черный, со звездами. Ненадолго ко мне заглянула луна… я сидел внизу и стучал зубами от холода. Звать кого-то уже не мог, так охрипло горло. Колодец находился в отдалении от заброшенного участка, так что меня никто не слышал.
Когда наступило утро, я уже подумал, что буду целую вечность сидеть тут, но внезапно услышал шаги. Пацаны вернулись. Они не смеялись, как прежде, не кидали комья земли и камешки. Они спустили мне веревку, и я не смог по ней выбраться. Обвязал себя за пояс, но, когда они стали тянуть, она врезалась в ребра, сдавила живот, так что и дышать было невозможно и я зарыдал.
Пацаны сказали: «Не боись Макс, ща», и спустя еще немного притащили веревочную лестницу – у одного из них была дома шведская стенка для младшей сестры, с качелями и канатом. Лестница оказалась коротковата и я не мог допрыгнуть и зацепиться на нижнюю перекладину. Тогда кто-то из пацанов спустился и подсадил.
Никто потом со мной не разговаривал. И не смеялся с пятна между ног. На дне колодца было сухо, никакой тебе гниловатой водицы, и пахло от штанов мочой. Меня отвели домой… и там стояла тишина. Вот такая практически, как сейчас. Мамы не было, отца тоже.
В сарае я нашел тачку и брезент. Зачем-то захватил перчатки… Неужели я брезгую человеком, который еще вчера для меня так много значил?
Наверное, на автомате захватил. В фильмах всегда перчатки надевают. Ну или почти всегда.
Да и дело не в брезгливости, а в правилах безопастности. Конечно,это моя мама… но уже мертвая.