И еще:
не знаю точно как любить друг другав стране воюющей от севера до югано видимо почаще целоватьсяи не бояться…
Сергей Гандлевский
Алексей Кащеев создает стихи, построенные на двойной трансформации: порой ироническом, а чаще гротескном остранении бытового начала, а затем на трагическом преобразовании первичного снижения. Получается движение от нейтрального центра вниз, и сразу же высоко вверх. В этом смысле вспоминается Лидия Гинзбург, говорившая про Анну Ахматову: «Она думает, что Олейников – шутка, что вообще так шутят».
Опыт лирического (так и хочется назвать его трагифарсовым) героя Кащеева в немалой степени связан с одновременной принадлежностью субъекта говорения к миру и выключенности из него. Внешние реакции могут быть подобны общепринятым, затаенная же рефлексия заставляет видеть за кулисами выморочного мироздания грозное, не поддающееся формальной логике инобытие.
Данила Давыдов
Стихи Алексея Кащеева путешествуют по карте экстремальных человеческих эмоций – от внезапно накатывающей сентиментальности до убийственной иронии, от страха до восторга. Впрочем, в самый нужный момент Кащеев, нейрохирург по профессии, умеет психологически отстраниться и, пользуясь эмоциями как инструментами, «сделать» текст, придать ему завершенность. Вам понравятся эти стихи, если вас интересует человеческий характер в поэзии.
Лев Оборин
в тот вечер когда ты мне отдаласьшел мелкий снегсосед с огромным лабрадоромгулял в снегухоккейная коробкапривычно освещалась фонареми женщина с почтамтагерань пошла выкидыватьгераньстояла около помойкии умиралавот и мы умрем, —привычно мне подумалось а послемы выпили вина и спали рядоми с этих пор живем с тобой вдвоемвсе эти ваши таинства любвибоюсь не существуют потому чтоих слишком трудоемко объяснятьшел мелкий снег и превращался в грязьмы шли домой я был слегка бухимв тот вечер когда ты мне отдаласьРоссия аннексировала Крымтой ночью был салют и мы с тобоюлежали рядомбудто бы салютбыл в нашу честькогда кругом стреляютконечно холостыми это дажевлюбленным создает уютмы толком и не слышали салютс тех пор прошло три года если вкратцене знаю точно как любить друг другав стране воюющей от севера до югано видимо почаще целоватьсяи не бояться
«мой прадед был артиллеристом…»
мой прадед был артиллеристомс крыши ныне снесенной гостиницыего расчет сбивал неистовосамолеты бомбившие столицуот прадеда остались игральные картыдесятки медалей и автографы тогдашних писателейтеперь я пользуюсь кредитной картойодного из банков страны-неприятеля
мой прадед хотел погибнуть за Родинуон был характером строг десятка не робкоготак говорила прабабушка вроде быон умер от ракакажетсялевого легкого
с медалей Сталин щурится взглядом пижонакогда я лезу в сервант протирать пылькак будто не Сталин убил сколько-то там миллионовкак будто не прадед мой а я победил
я боюсь смерти не знаю молитвыв армию я не пойду упаси божекто сейчас помнит день Куликовской битвывсе победы забудути эту тоже
но когда в местах где по его желаниюстреляла в небо зенитка снарядом советской кройкив тех местах где стояло могучее зданиеа теперь леса бесконечной стройкив тех местах проходя по грязным ступенямя поднимаю голову в небо синее
потому что мой прадед выжил за это мгновениепотому что меня назвали его именем
Иванов говорит: «У меня ничего не болит»,А вот Петров имеет зеленый вид,Только Сидоров просто лежит. Молчит.
Иванова мы выпишем. Он поедет домой,Подарит коньяк, обнимет детей с женой,И пойдет работать в свой офис, счастливый такой.
А вот Петрова мы не выпишем, нет,Дадим ему капель каких, чтобы жил сто лет.Через неделю домой. Суета сует.
Только Сидоров нами теперь забыт.Перед ним расступаются пробки, солнце горит.Посмотри скорее, вон он свободный летит.
если на нас нападутмы развернем госпитальбудем там ампутироватьруки и ноги бойцамбудем вскрывать черепаи удалять гематомыстанем мы по кусочкамкости лица собирать