Встающее двойное солнце наложилось на отражение Владимира в панорамном окне, и на секунду ему показалось, что он смотрит в желтые глаза своего друга. “Ты же справишься, Вер?”
Семенов зажмурился, прогоняя острое ощущение собственного бессилия.
* * *
Вудвейл, 2550-06-29 07:40
― Что это?
– Твои сегодняшние таблетки.
– Где ровазин?
– Он тебе сегодня не нужен.
– С чего вдруг?! Давай капсулу, док! Мне пора вылетать.
– Ты сегодня никуда не летишь, Якоб. У тебя больничный.
– С чего вдруг?! ― Якоб недовольно дернул уголком рта. ― Кончай дурить, мне работать надо.
– Ямакава за тебя слетает. Мне надо сделать несколько анализов.
– Какого хрена?! ― внезапно взорвался вейвер. ― Он что, хочет всю славу себе заграбастать?! В первую неделю ни разу из своего контейнера выбраться не соизволил, а теперь, когда у нас есть карта градиентов, вылетает всё чаще и чаще!
Доктор Оливо чуть прищурил глаза. На лицо первичные симптомы эмоциональной деградации. Больше этому пациенту ровазин давать нельзя.
Якоб Громов, коротко стриженный под машинку, кареглазый, с широкими, выразительными бровями, которые всегда добавляли его лицу какой-то театральной гротескности. Доброволец. Пилот высшей категории. Тридцатый на Нью-Церере, одиннадцатый сейчас… В день, когда умер Альберт, Якоб находился в камере ускоренной регенерации, и только трое из всей экспедиции знали, что Оливо выпустил его на два с половиной дня позже, чем требовалось. Не было ни приказа, ни просьбы, лишь тяжелый взгляд Джамиля, случайно встреченного в темном коридоре, красноречивее любого ультиматума говорящий, что для здоровья Громова полезнее будет переждать бунт в медотсеке.
Якоб боготворил Альберта. Он полагал, что достижения экспедиции на Аделаире ― едва ли не единоличная заслуга его кумира. Громов совершенно не понимал, почему его герой тратил практически все свое время на общение с выведенными, этими неполноценными, ненастоящими людьми. Больше всего фаната раздражала дружба Альберта с Ямакавой. Это была самая настоящая ревность, и если бы у Громова была возможность принять участие в бунте, на совести Ал-Каласади был бы пятый труп.
– Не дашь? ― прервал затянувшуюся паузу Якоб.
Робин не ответил. Все вейверы знали, что есть ряд вопросов, по которым спорить с врачом бесполезно.
– Ну и хрен с тобой, ― внезапно успокоился Громов. ― Я и без ровазина полечу, ― и бросился наружу, из контейнера, временно служившего медпунктом.
Роб лишь коснулся висящей на правом ухе гарнитуры коммуникатора и на общей частоте произнес всего одно слово.
– Вер.
Ямакава с другими вейверами что-то обсуждал у северо-восточного края взлетно-посадочной площадки, и Громов рванул к самой дальней от них машине, полноценному орбитальному катеру. Вернон бросился наперерез, но даже он бы не успел, если бы не выходящий из жилого модуля Джамиль. Ал-Каласади метнулся к медпункту, поймал что-то мелкое, брошенное в его сторону доктором Оливо, и одним слитным движением снял с плеча и взвел универсальный карабин. Инъекционный снаряд с транквилизатором вошел в шею Якоба сзади, на сантиметр левее позвоночника. Вейвер сделал еще четыре шага, всё более медленных и неуверенных, и упал на руки подоспевшему лидеру планетологов. Тот молча поднял его и аккуратно отнес в лазарет. Переглянулся с Оливо. Кивнул Ал-Каласади. Привычным жестом раздавил капсулу с ровазином о запястье.
* * *
Вудвейл, 2550-06-29 07:47
― Может, отложим вылазку на завтра? ― Ани, наблюдавшая за сценой из окна столовой, обернулась к стоящей справа Вязиницыной.
– Нет, теперь точно надо лететь сегодня. Иначе может быть поздно.