Да, они потеряли больше месяца, и наверстать упущенное для возвращения к исходному плану вряд ли возможно, но теперь у них есть Медная Гора и независимое от сезонов агропроизводство на орбите. Это вызов их навыкам и смекалке, их способностям адаптироваться самим и менять среду вокруг себя. “Ты права, Лина, это мы умеем прекрасно”. Мир чувствовал, как за спиной расправляются крылья.
Семенов открыл глаза, возвращая себя на землю. С юго-запада, пока еще едва заметный на фоне подсвеченных красочным закатом облаков, приближался средний катер. Весь день с самого утра над лагерем садилось и взлетало много машин, но несколько человек ждали конкретно эту, с дополнительными пластинами квантово-гравитационных щитов, которые придавали ей сходство со стрекозой. Из старого жилого корпуса вышли Моррис и Сильвергейм. Психиатр шел спокойно, своим размеренным шагом; лидер спасателей, напротив, заметно сдерживался, чтобы не бежать. С того вечера, как он отвез Дебору на поверхность, Арчибальд был сам не свой.
День, когда на корабле получили сообщение о результатах операции, объявили траурным по Якобу Громову. Тут надо сказать, что Семенова не покидало неприятное ощущение наигранности и чрезмерной формальности происходящего. Все с нетерпением ждали возвращения к планете и высадки, а не скорбели о погибшем. “Похоже, Ямакава всё-таки достиг своей цели, и вейверов стали считать чужими в команде.”
После этого, казалось бы, настроение белобрысого гиганта должно было улучшиться. Но нет: Арчи хоть и начал иногда улыбаться, оставался непривычно молчаливым и задумчивым, а сегодня работал как проклятый, даже не пытаясь найти минутку, чтобы хотя бы поздороваться с Совиньсон. Та тоже его игнорировала, а пару часов назад улетела дежурить в долину. “Видимо, в тот вечер случилось что-то более серьезное, чем проводы на опасное задание. И не только между тобой и Деборой, раз ты с таким нетерпением ждешь встречи с Верноном”.
С этими мыслями Владимир подходил к открывавшемуся люку катера.
Сегодня утром руководитель экспедиции Б-32 был несколько удивлен, не обнаружив своего главного планетолога на базе. Увидев его, выходившего из машины в свет почти догоревшего заката, Семенов понял, почему. Внешне это был всё тот же Ямакава: голова уверенно поднята, широкие плечи расправлены, хищная плавность движений, привычная непроницаемая личина спокойствия… Мир вздрогнул, взглянув в глаза командира вейверов: эти глаза были мертвы. Ни любопытства, ни участия, ни граничащей с издевкой насмешки. Даже цвет, казалось бы, выцвел и потускнел. Владимиру стало страшно, по-настоящему страшно, возможно, впервые за всю его жизнь. “Неужели… Мы его потеряли?!” Семенов непроизвольно дернулся навстречу другу, но как на стену натолкнулся на его холодный голос, обращенный к Арчибальду:
– Говорил, что уложишь нас в криокамеры, если кто-то убьется?
Глаза двух гигантов встретились лишь на мгновенье, и взгляд Ямакавы скользнул дальше, не задерживаясь. Сильвергейм же замер, словно напоровшись на меч. Свет уже взошедшей луны сделал лицо лидера спасателей такой же неживой маской. Где-то в глубине себя он прекрасно знал, что его вдохновитель и соперник разделяет его постулат о бесценности человеческой жизни, однако только сейчас Арчи понял, каково это: ставить жизнь превыше всего и быть вейвером.
Вышедшая вслед за Верноном Алия легонько провела пальцами по плечу Владимира, словно пытаясь успокоить. Мимолетная теплая улыбка, и девушка потянула свою спутницу в сторону жилого корпуса, мимо стоявшего в стороне скептически скривившего рот Морриса.
* * *
Вудвейл, 2550-07-04 24:55
Яркий холодный свет всех четырех лун искромсал комнату на черные и белые треугольники. Вернон лежал на спине, невидяще уставившись в темный потолок. Глубокая ночь. Ватная тишина. И снаружи, и внутри. Глухой ритмичный стук ― сердце ― кажется лишним и неуместным.
Страх. Адреналин хлынул в кровь за мгновение до мысли о смерти, заставив резко сесть. В голове внезапно прояснилось, Ямакава заметил изменения в своей комнате. Матрас теперь занимал практически весь пол, и его размеры подходили к росту хозяина. Одеяло тоже было новое: вместо стандартного, почти невесомого серого прямоугольника ― белый в свете лун плед крупной вязки, огромный, с узорным краем и тяжелый. Уже согретый его теплом. Провел пальцами по незнакомой текстуре. Сжал ткань в кулаке.