За доставленное удовольствие?
– Это вам спасибо, – сказал он.
– За что?
За это безмолвное объятие. За тепло, уют, ласку.
– За воспоминания, старые и новые. За печенье «Мадлен». За любовь к Берти. За...
Мадам Дюран резко обернулась. Ее губы впились в его рот, и у Стюарта не хватило духу устоять. Она целовала его жадно, глубоко и с некоторой торжественностью, словно встретив любимого, который вернулся после долгой войны, а она все ждала, ждала, пока не прошла молодость, а волосы не побелели.
Когда они наконец разомкнули уста, ее щеки были мокры. «И мои тоже», – с изумлением подумал Стюарт.
– Я люблю вас, – сказала она. – Навеки.
Потом она ушла. Миссис Аберкромби должна была вернуться пораньше – из-за завтрашнего обеда. Стюарт долго сидел в ванной, в темноте, думая о женщине, которая очаровала и шокировала его, испытывая при этом самые противоречивые чувства.
Есть способы удерживать ее при себе, сохраняя верность Лиззи. Пусть он сгорит дотла, но он сумеет не переступить грань, если время от времени сможет обнимать свою соблазнительницу так же, как сегодня.
Разумеется, этого недостаточно. Жизнь устроена так, что им не насладиться друг другом вдоволь. Только урывками, то тут, то там; встречи украдкой; могучее наслаждение и жестокое раскаяние.
Но отказаться от нее – о таком Стюарт не мог даже помыслить. Он будет держать ее при себе, пока она сама того хочет. Жить, как обитатели северных широт, которым приходится всю жизнь проводить под сумрачным небом, сполна наслаждаясь редкими минутами, когда из-за облаков проглянет ослепительный луч солнца.
Глава 17
Надежды Стюарта пошли прахом через двадцать четыре часа, когда в гостиной появилась его невеста.
– Простите, опоздала. – Лиззи подарила ему быстрое рукопожатие. – Но я не нарочно! Обещай, что примешь меры против заторах на улицах, когда станешь премьер-министром!
Она улыбнулась, такая молодая и элегантная в обеденном платье цвета вечнозеленой хвои под зимним солнцем.
– Разумеется, я издам указ об их полном запрете, – пообещал Стюарт, чувствуя, как сердце уходит в пятки.
Он ее предал. Как еще назвать то, что он натворил? Легко было лгать самому себе в укромной тишине ванной. Верить, что его поступок и его желания просто выходят за рамки обывательских суждений и упрощенческой морали своего времени.
Но сейчас Стюарт столкнулся вовсе не с упрощенческой моралью. Глаза Лиззи светились таким безграничным доверием! Какая разница, будет ли он утаиваться близостью мадам Дюран или хотя бы просто мечтать о ней! Он уже ласкал и целовал ее, сжимал в объятиях, словно был нищим, а она – последним сияющим пенни в его кармане.
Он любил свою кухарку, не отдавая себе отчета насколько. Это чувство первобытной страсти было Стюарту ранее незнакомо, оно не укладывалось в рамки поведения цивилизованного мужчины. Но это неконтролируемое чувство и было худшим из предательств. Гораздо худшим, чем тайные прикосновения в темноте, худшим, чем открытое прелюбодеяние.
– Запретить их все, вот как? В таком случае мой салон действительно станет самым популярным в Лондоне, – заявила Лиззи, весело улыбаясь.
Ее улыбка, точно кислота, разъедала Стюарту совесть.
– Все, что угодно, ради того, чтобы сделать вас хозяйкой самого популярного салона в Лондоне, миледи, – ответил он.
Лиззи продолжала болтать, сделав остроумное замечание насчет того, что сейчас в его сал.оне соберется тьма популярных хозяек. Весьма вероятно, что Стюарт слышал свою невесту и даже отвечал ей, потому что Лиззи весело рассмеялась. Но о чем именно они говорили, Стюарт не смог бы ответить даже под пытками.
Следом за Бесслерами начали собираться другие гости. Стюарту нередко приходилось давать званые обеды, их подготовку он обычно поручал весьма ловкой даме по имени миссис Годфри. Ее повара оккупировали кухню Стюарта на целый день, а подобранные по росту лакеи вместе с его камердинером Дурбином обслуживали гостей. Нанятые лакеи богатырского роста и сейчас присутствовали в его гостиной, разнося амонтильядо, шерри и вермут. В гостиной толпилось обычное сборище облаченных во фраки мужчин и увешанных драгоценностями женщин. Гости увлеченно болтали.
Однако сегодня у Стюарта было такое чувство, словно он попал прямо в центр тщательно подготовленной живой картины и должен разыгрывать спектакль. В это время женщина, которую он любил, трудилась внизу, точно рабыня.
Сердце Стюарта страдало и билось, как несправедливо осужденный человек. «Не делай этого. Не делай этого». Но разве у Стюарта был выбор? В его положении любовь не имела ровным счетом никакого значения. Только долг, долг превыше всего.