Вот сосредоточенное, спокойное лицо Егора, уверенно выводящего штурмовик в атаку на яростно плюющую огнем и смертью спаренную зенитную установку, вот на серых, схваченных изморозью скалистых склонах расцветают чудовищные черные цветы разрывов их собственных снарядов, осыпая осколками стали и камня все живое…
Во всем существе Андрея была только война. Ее ставшие привычными жестокость и кровь — единственное, что воспринималось Арсеньевым как реальность. Он вновь и вновь переживал самые страшные и опасные моменты своей боевой жизни, переживал так, как будто все происходило наяву и снова грозило ему гибелью.
Черные отросшие за время беспамятства пряди волос Андрея разметались по белизне больничной подушки, на лице его выступили капельки пота. Скованное гипсом и растяжками тело было неподвижно, и лишь голова металась из стороны в строну, а пересохшие, потрескавшиеся губы выкрикивали слова команд, перемежающиеся крепкими мужскими словцами.
Молоденькая медсестра, заглянувшая в палату Андрея, некоторое врем с изумлением наблюдала за пациентом, который вот уже месяц лежал неподвижно, не проявляя никаких признаков жизни, и теперь вдруг задвигался, заговорил.
Ей, как и всему персоналу отделения, было жаль этого красивого парня, летчика, хотя все они уже и не надеялись, что он когда-нибудь выйдет из комы. Она попятилась назад и опрометью бросилась по коридору к ординаторской, чтобы сообщить удивительную и радостную новость, — пациент ожил.
Андрей словно почувствовал тот момент, когда врачи, медсестры и даже практиканты отделения сбежались в его палату. Он открыл глаза и ясным, незатуманенным взглядом обвел лица склонившихся над ним. Взор его, скользнув по людям в белых халатах, вдруг словно зацепился за что-то очень важное.
Глаза! Да, да, глаза! Снова эти глаза! Это они!
Это их он видел тогда, во время страшного падения вертолета.
Огромные черные глаза молоденькой девушки-практикантки смотрели на него с интересом и сочувствием. И хотя волосы ее были прикрыты белой шапочкой, Андрей уже знал, что они светло-рыжие, цвета спелой пшеницы.
Он не отрываясь смотрел на это прекрасное юное лицо и вдруг осознал, что долго находился между жизнью и смертью и что вернулся в бытие лишь благодаря невероятному усилию этого хрупкого существа.
Оно, это невесть откуда взявшееся создание, сначала твердо сказало костлявой «нет!», и курносая отступила, но вновь повторила атаку, и тогда этот ангел-хранитель, попросил Андрея: «Не уходи!», так попросил, что Андрей не смог, не посмел ослушаться и остался, несмотря ни на что.
«С этим лицом, с этими глазами я умирал и с ними же вернулся к жизни», — удовлетворенно подумал Андрей и вдруг застонал, не в силах выдержать новой волны боли, внезапно накатившейся на него.
Последнее, что он услышал, были слова:
— Сестра! Немедленно морфин. Не хватало после комы болевого шока…
Когда Арсеньев очнулся вновь, лекарства уже надежно держали боль в узде. Палата была пуста, но лицо милой незнакомки, той, что заставила его жить, стояло у него перед глазами. И он улыбнулся этому лицу, в котором нежданно сосредоточилась вся его жизнь.
Ирина сама не могла объяснить, что с ней произошло. Ни с того ни с сего ноги вдруг понесли ее в госпиталь. Уже подходя к КПП и доставая пропуск, она, словно очнувшись, подумала:
«Сегодня же у меня нет дежурства».
На всякий случай она спросила у охранницы, какое число и день недели, и уже уверенно заключила:
«Ну, точно нет. Так какого же лешего я притащилась сюда?»
В холле отделения она столкнулась со старшим врачом Архиповым Николаем Николаевичем, видимо, очень спешившим.
— О! Соколова! Ты что так поздно? — строго спросил он.
— Скорее уж слишком рано, — огрызнулась она.
— Сегодня вообще не моя смена.
— Тогда что ты здесь делаешь?
— Сама не знаю, наверное, соскучилась. Во всяком случае других предположений у меня нет, — задиристо ответила она Ник-Нику.
Так медсестры и санитарки называли Архипова между собой. Ирина недолюбливала старшего врача за его придирчивую занудистость и ждала с его стороны новых упреков и вопросов, но он повел себя неожиданно доброжелательно и, усмехнувшись, сказал: