Сзади раздался глухой рык, который был прерван коротким свистом рассекающей воздух стали. Эрра грязно выругался. Рокеронтис прыснул. Рык повторился, сталь засвистела вновь, и больше этот звук не прерывался. Карн обернулся, но почти ничего не увидел, только мельтешение багровых и синих бликов в непроглядном мраке подвала. Кажется, богам темнота не мешала.
- Готово! - Вик закончил распылять краску, спрятал баллончик и стал сноровисто укладывать трафарет в тубус. Пентаграмма, нанесенная на щербатый, неоднородный пол ярко-красной краской, начала светиться. Сначала бледно, едва заметно, потом цвет стал более контрастным и насыщенным. Вик вытянул руки над пентаграммой ладонями вниз, прикрыл глаза и стал шептать слова. С каждым произнесенным слогом, с каждым звуком древнего, но не забытого языка по изображению пентаграммы пробегала рябь, линии и знаки наливались невидимой силой, становясь все ярче.
- Есть проход, - Вик обернулся к Эрре и Рокеронтису. Карн поднес зажигалку к сражающимся. Они стояли по колено в крови, вокруг валялись отрубленные конечности с кожей грязно-серого цвета. На них волнами накатывали лысые человекоподобные создания с глазами, горящими угольно-черным огнем. Меч Эрры выписывал в воздухе невероятные финты, катары Рокеронтиса били, не переставая, нанося удары из самых непостижимых позиций под нереальными углами.
- Идите, мы сразу за вами! - крикнул Эрра, стараясь пересилить нарастающий рев гулей.
- Хорошо, - Вик забрал зажигалку у Карна. - Но проход нестабилен, времени мало.
- Тогда реще, бога-душу-мать! - выкрикнул Песочный человек и внезапно когтистая лапа, выброшенная из едва различимой, постоянно копошащейся горы плоти, застрявшей в проходе, чиркнула его по груди. Бог ночных кошмаров взревел, его татуировки наполнились уже знакомым Карну синим огнем.
- Встань на пентаграмму, - Вик свободной рукой настойчиво подтолкнул Карна к сияющему на полу изображению. - Прямо на нее, вот так. Ничего говорить не надо. Закрой глаза и представь Ра, хорошо знакомый тебе мир. А теперь вспомни что-то яркое, что-то такое, что вызывает сильные эмоции. Нужен мощный образ, который в прямом смысле заставляет сердце биться быстрее. Ты понимаешь?.. И не открывай глаза...
Карн сконцентрировался. Он боялся, что у него не получится, руки вспотели, подмышки разве что не хлюпали при движении. «Только не затупи, только не затупи!..» Но потом голос Вика стал глуше, будто Карн отгородился от него фанерной стеной. Звуки битвы отдалились, и почти сразу все растворилось в непроницаемой тишине. Карн сфокусировался на воспоминании, быть может, не самом ярком, но это было первое, что пришло ему в голову. Он вспомнил запах ее духов...
***
Он вспомнил запах ее духов. Нежный, едва уловимый аромат цветущей сирени и... нет, не крыжовника, просто сирени. Ему редко нравились женские духи, но этот запах приводил его в неописуемый восторг. Кто знает, может, все дело в составе, может, были там какие-то феромоны или еще что-то. И каждый раз он хотел спросить у нее, что это за духи, но каждый раз забывал.
Потом из небытия воспоминаний он выкрал ее взгляд, взгляд бесконечно спокойных, льдисто-голубых глаз. Взгляд, исполненный удивительной для ее возраста мудростью и каким-то вселенским пониманием (а может - обреченностью). Таких глаз он больше никогда не встречал, ни до, ни после. Вспомнил ресницы, длинные, но не слишком пышные. Вспомнил легкий румянец на белоснежных щеках, тонкие, почти незаметные бороздки ранних морщинок, расходящихся колосками от уголков ее губ. Губы... абсолютно обычные, светло-алые губы. Но их прикосновение... от таких прикосновений бросает в дрожь, и Карн мог бы поклясться, что даже гранит вековечных скал изошел бы трещинами и осыпался в пыль, если бы его невзначай коснулись эти губы.
Карн вспомнил удивительно теплую ночь и череду фонарей вдоль тротуара. Она прижималась к нему и ее волосы цвета карамельного солода ложились ему на грудь, касались шеи. Он чувствовал тепло ее тела даже сквозь одежду. Они шли по дороге, вперед, бесцельно. Им было хорошо и мир, казалось, замер, остановился, как заводной механизм в часах, которые забыли подвести. Даже игривый ветер, извечный странник, которому до всего есть дело, куда-то исчез. Было удивительно, волшебно. Он хотел произнести это вслух, посмотрел в ее глаза и понял, что слов не нужно. Они думали об одном. Они думали, как один.