Череп метнулся ко мне и, завалившись на бок, впивается в голень. Я чувствую как трещит кость и лошадиные зубы погружаются все глубже в плоть. Боли нет, лишь неприятное ощущение агрессивного стороннего воздействия. Пол с треском проваливается, я падаю в черноту.
Падение прервано болезненной судорогой и резким осознанием реальности. Однако ногу по-прежнему что-то держало. Рявкнув, я рванулся на кровати и выдернул ногу из пальцев соседа, пытающегося разбудить меня.
- Эй, эй, полегче, - раздалось ворчливое в темноте. На тумбочке включили ночник, и в свете его я увидел мужика с хитрым прищуром. - Ты человек или что?
- А что, не похож? - Пробурчал как можно дружелюбнее, пытаясь отдышаться.
Опираясь на костыль и постукивая загипсованной ногой, мужик уселся на соседнюю кровать.
- Как посмотреть-то? - Вздохнул он, прислоняя костыль к стене. - Две руки, две ноги, тело, голова - вроде похож. А присмотришься поближе да подольше, и видишь - что-то не сходится, и шибко не сходится. Да вот понять не можешь, что именно. И чувствуешь такое, будто рядом зверь неведомый сидит, и на душе неспокойно с этого.
Мужик задумчиво пошевелил пальцами, словно разминая в них свои мысли.
- Кошмары снятся. - Ответил я, не особо желая подтверждать и так очевидные выводы.
- Ага, и ты от них еще пуще звереешь, а?
- Не должно бы.
- Где ж «не должно», когда спишь, скулишь и рычишь во сне как пес?
Разговаривать с незнакомым о личном я не хотел, но и заготовленных отмазок на этот случай не было, и я решил аккуратно свернуть тему.
- Спасибо, что разбудил, хотя бы хрень сниться перестала. Попробую еще поспать.
Мужик смерил меня пытливым взглядом - мне стало неуютно, как пойманному зверю в клетке, но я сделал вид, что не замечаю всего этого, переворачивая подушку сухой стороной вверх.
- Лан, ночи.
Уже лежа я дотянулся до ночника и выключил его, оставив любопытного человека в темноте.
Холодный ветер носился над утесом, завывая между скал. Он жестоко трепал ветви хилых деревьев и швырял опавшие листья. Снизу доносился рокот моря, волны бились в извечном стремлении сокрушить гранит. У края утеса недвижно стоял аликорн, казавшийся почти черным в сгущающемся ночном сумраке. Склонив голову, смотрел на нескончаемое противостояние воды и камня. Магически светящиеся пряди волос развевались на ветру, рисуя причудливые затухающие узоры, обвивающиеся вокруг шеи, спины, ног.
Я не узнаю в чертах этого существа прежней Луны. Как бы ни пытался, не могу найти мало-мальски логическое объяснение творящемуся с ней. Неужели приближающееся полнолуние настолько сорвало ей башню? Сам черт не разберет этих волшебных лошадей из других миров. Однако, я совершенно не намерен больше терпеть выходки, выходящие за все мыслимые границы дозволенного.
Как бы то ни было, все, что я чувствую, глядя на нее - горечь, злость и разочарование.
Данное преображение отталкивает. Впервые отчетливо осознаю, что не хочу приближаться к этой кобыле. Что хочу просто-напросто взять и уйти. Оставить ее здесь одну, наедине со своим безумием. В голове копошатся предательские мысли, подкрепленные яркими иллюстрациями недавних бесчинств. Если на нее в таком состоянии настолько тяжело найти управу, то, быть может, и Селестия была не так уж и неправа, сумев утихомирить разбушевавшуюся сестру только силой?..
Развернувшись, собираюсь покинуть сон, но вдруг понимаю, что ткань эфемерной реальности стала плотной и непроницаемой. Что за хрень? Настороженно оглядываясь, пробую прорвать барьер в разных местах - тщетно. Убедившись, что из сна мне не выйти, по-звериному принюхался, оценивая уже откровенно враждебную обстановку.
В том, что это Луна, нет никаких сомнений. Чувствую, что материя сновидения становится для меня все менее податливой, и я не могу просто так взять и изменить хоть что-нибудь в нем. Похоже, все-таки придется идти на контакт с чокнутой животиной.
Я медленно приблизился к Луне, чей силуэт словно высечен из камня, грубый, угловатый и почти осязаемо колючий.
- Луна? Объясни мне…
По-змеиному выгнув шею, кобыла обожгла меня яростным взглядом. Я резко дернулся, отпрянув, будто ошпаренный. Яркие бирюзовые глаза хищно вспыхнули, как у раздраженного дикого зверя.