Растерянно останавливаюсь, ощущая накатывающую тоску. Если пытаться восстановить что-то из этого мусора, я застряну в разуме Лайри очень надолго. Ведь я просто не знаю жизни моего человека и даже угадать не сумею, насколько важны для него те или иные образы.
Всхлипнув, вытираю слезы. Остается лишь одно - убрать все сгоревшее и надеяться, что это не повлечет для любимого критических последствий. Некоторые провалы в памяти - невеликая расплата за пережитые безумства. Могло быть и намного хуже.
Направленная волна магии растворяет необратимо загубленное и вокруг становится чище. Скорбь в моей душе уступает место любопытству, я продолжаю движение, сосредоточенно ища, где еще необходима помощь.
Лунар Эклипс упоминала кошмары. Окруженная защитной магией и по-прежнему настороже, я перемещаюсь в сон человека.
…Непрекращающееся падение в удушающей теснине. Неясные шорохи, скрипы, доносящиеся отовсюду из темноты. Страх, сменяющийся животной яростью и стремлением вырваться на свободу, разорвав в клочья окружающее пространство. Но рывок продолжается падением в пустоту и новый виток страха.
Природа кошмара мне ясна и я могу прекратить его. Покинув сон, задумчиво зависаю в «межмирье». Происходило ли в жизни Лайри что-либо гармоничное, чем можно заменить этот хаос? Сформировав заклинание, направляю сгусток магии в глубины памяти и медленно дрейфую за ним, наблюдая, как светлая сфера перемещается сквозь пласты воспоминаний, стремясь отыскать насыщенные позитивными эмоциями. Иногда за пролетевшей магией вспыхивал огонь, уничтожающий куски памяти, испоганенные Духом Кошмаров.
Описав пространный круг, магия возвращается ко мне, увлекая за собой вереницу образов, выглядящую достаточно бесконечной. С интересом всмотревшись в первую их сотню, я узнаю моменты нашего с Лайри бытия. Сердце трепещет и на глаза против воли наворачиваются слезы: несмотря на все сложности и навеянные кошмары, Лайри получал удовольствие от жизни со мной. Он не перечеркнул эти, дорогие его сердцу воспоминания.
- Надеюсь, когда-нибудь ты простишь мои высокомерие и неосмотрительность. - Прошептала я с тихим отчаянием и взмахом крыла пустила череду образов мимо себя, вслушиваясь в хранимые ими моменты счастья.
Триумфальное завершение сложной работы, путешествие, победа в схватке с врагом-человеком, ласковый вечер с красивой самкой… Нет, все не то, не подходящее. Все эти проникнутые счастьем ситуации - достигнуты усилиями самого Лайри. Мне же надо счастье, привнесенное извне.
Очередное движение крыла переносит меня к далеким, ранним воспоминаниям детства и здесь я надолго притихаю, блаженно ощущая по-домашнему уютное тепло, вдыхая запах хвои и мандаринов, вслушиваясь в шуршание бумаги и чуть уловимый перезвон стекла.
Приглушенный свет, мягкая кровать, и нежные поглаживания, словно прикосновения ласкового кошачьего языка к боку засыпающего детеныша. Сквозь сон я слышу спокойный женский голос, глубокий, грудной, звучащий уверенно и гармонично:
Котик-котик, коток,
Котик, серенький лобок!
Приди к нам ночевать,
Нашу детку покачать.
Баю-ю, баю-ю, бай.
Баю-ю, баю-ю, бай.
Осторожно, стремясь сохранить всеохватывающее чувство безмятежного успокоения, выделяю воспоминание из череды других и переношусь в сон Лайри. Магией лунного света рассеяв кошмар, заменяю его ясным образом детства. А голос матери продолжает звучать, играя оттенками ласки:
Уж как я тебе, коту,
За работу заплачу:
Дам кусок пирога,
Да кувшин молока.
Баю-ю, баю-ю, бай.
Баю-ю, баю-ю, бай.
Лайри успокаивается, это понятно по изменившейся атмосфере сновидения, и я бережно покидаю его. Напоследок оглянувшись, слегка улыбаюсь. Похоже, теперь я знаю, почему мой любимый - наемный кот. Ему в детстве пели правильные песни.
***
[ Мортем ]
Кантерлотская центральная лечебница обычно пустовала: какие-либо серьезные несчастные случаи, требующие внимания врачей, происходили редко.
Никто не был готов к внезапному наплыву пациентов. Все палаты заполнены, в коридорах с трудом можно разминуться. Медпони сосредоточенно лавировали меж больных, обходя и переступая. Кого надо нести, тех несли телекинезом. Запахи пота и крови витали за каждым пони тошнотворным шлейфом, заставляя тонуть в осознании безысходности среди нескончаемого гама: стучали копыта, шелестели крылья, кто-то бормотал в тревожном бреду, кто-то орал от боли или требовал внимания. Пони, еще вчера чувствовавшие себя состоявшимися, знающими, талантливыми - сейчас были никчемными «никем».