Он моргнул и оставил раздумья, заметив, что Дуротан закончил говорить. Внушительных размеров вождь пристально созерцал шамана, ожидая, когда тот заговорит.
Как же разрешить эту ситуацию? Дуротан пользовался популярностью среди кланов. Если Нер'зул накажет Дуротана за принятое решение, многие непременно выскажут симпатию к клану Снежных Волков. Это создат разрыв в полотне, которое пытался сплести Нер'зул, неразрывное полотно объединенных орочьих кланов... Орду, так сказать. С другой стороны, если он простит Дуротана, это будет сильный и оскорбительный удар по тем, кто истово поддерживал его предыдущую точку зрения в том, что дренеи должны умереть.
Он не мог принять решение. Он уставился на Дуротана, который слегка нахмурился.
"Мой учитель столь поглощен гневом, что не может слова молвить", - раздался методочивый голос Гул'дана. И Дуротан, и Нер'зул обернулись к более юному шаману. - "Ты не подчинился прямому приказу своего духовного лидера. Возвращайся в свой лагерь, Дуротан, сын Гарада. Мой учитель вскоре пришлет письмо, извещая о своем решении".
Дуротан снова обратил взор к Нер'зулу, нелюбовь к Гул'дану отчетливо отразилась у него на лице. Нер'зул взял себя в руки и выпрямился, и теперь он нашел нужные слова.
"Прочь, Дуротан. Ты рассердил меня и, что еще хуже, то создание, которое столь благоволит нам. Вскоре я пришлю тебе весть".
Дуротан кивнул, но не двинулся к выходу. "Я принес тебе еще кое-что", - сказал он. Он протянул Нер'зулу небольшой узелок. Шаман принял его дрожащими руками, отчаянно надеясь, что Дуротан и Гул'дан сочтут это проявлением ярости, а не страха.
"Мы забрали это у пленников", - продолжал Дуротан. - "Наш шаман утверждает, что в них может быть заключена сила, которую мы сможем использовать против дренеи".
Он немного помолчал, будто ожидая ответной реплики Нер'зула. Но когда молчание стало невыносимым, просто поклонился и вышел. Долгое время ни учитель, ни ученик не произносили ни слова.
"Мой учитель, простите за то, что встрял в разговор. Я видел, что вы столь изумлены, что и говорить не можете, и боялся, что мальчишка из Снежных Волков может расценить ваш гнев как неуверенность".
Нер'зул испытывающе взглянул на него. Слова звучали искренне. Лицо Гул'дана тоже казалось искренним. И все же...
Было время, когда Нер'зул высказал ученику свои сомнения. Он верил ему и обучал его долгие годы. Но сейчас, в это самое мгновение, поглощаемый неуверенностью как ветрами, дующими с разных сторон, Нер'зул знал точно одно. Он не хотел, чтобы Гул'дан почувствовал в нем слабину.
"Я в самом деле был вне себя от ярости", - слукавил Нер'зул. - "Честь - ничто, если она вредит твоему народу".
Он осознал, что с силой вцепился в узелок, переданный ему Дуротаном. Гул'дан тоже уставился на него голодными глазами.
"Что же Дуротан дал тебе, дабы смягчить твое недовольство им?" - полюбопытствовал Гул'дан.
Нер'зул взглянул на него с чувством превосходства. "Я первым взгляну на это, ученик, и открою Кил'джедену", - сухо молвил он. Он ждал реакции и опасался ее.
На кратчайшую долю секунды гнев отразился на лице Гул'дана. А затем младший орк низко поклонился и уважительно молвил: "Конечно, мой учитель. Это было недопустимо с моей стороны, ожидать... Мне просто интересно, вот и все, увидеть, принес ли вождь Снежных Волков что-нибудь, заслуживающее внимания".
Нер'зул немного смягчился. Гул'дан надежно и преданно служил ему много лет, и заменит Нер'зула, когда придет час. Он просто слишком нервничает.
"Конечно", - ответил Нер'зул более дружелюбно. - "Я дам тебе знатЬ, если обнаружу что-то интересное. В конце концов, ты же мой ученик, разве нет?"
Гул'дан повеселел. "Я служу тебе во всем, мой учитель". Выглядя более счастливо, чем раньше, он вновь поклонился и оставил Нер'зула одного.
Нер'зул тяжело опустился на шкуры, служившие ему постелью. Он взвесил узелок на ладони и взмолился предкам, что если уж Дуротан не привел к нему лидера дренеи, пусть бы вождь Снежных Волков передал нечто действительно ценное.
Он глубоко вздохнул, развязал узелок и задохнулся от изумления. На мягком меху покоилось два сверкающих драгоценных камня. Осторожно, Нер'зул прикоснулся к красному и задохнулся вновь.
Энергия, вожбуждение и ощущение могущества хлынули сквозь него. Руки его жаждали обхватить рукоять оружия, хоть в этом не возникло нужды уже целые годы, и отправиться в сражение. Каким-то образом он знал, что, если кристалл этот пребудет с ним, клинок его всегда сразит цель. Какой великолепный подарок оркам! Ему нужно разобраться, как повернуть это жаркую, алую страсть к сражениям, что содержалась в сердце кристалла, к его целям.
Для того, чтобы выпустить красный кристалл из рук, потребовалась вся его воля. Он глубоко вздохнул, успокаивая себя и очищая разум от образов.
Следующим был желтый.
Нер'зул схватил его. На этот раз он немного представлял себе, чего ожидать. Вновь он ощутил излучаемое тепло и ощущение могущества. Но теперь не было ни возбуждения, ни страсти. Сжимая желтый кристалл, он полностью очистил разум и осознал, что доселе созерцал реальность, подобно долине, заполненной туманом. Он не мог подобрать слова, чтобы описать это, но он познал явь, чистоту, истину во всем. Все стало столь очевидно и понятно, что Нер'зул ощутил, будто подобная открытость разума причиняет ему боль.
Он уронил кристалл себе на колени. Резкое и абсолютное чувство чистоты ощущений несколько притупилось.
Нер'зул улыбнулся. Пусть не не может преподнести Велена в дар Кил'джедену, по крайней мере эти две драгоценности умиротворят могучее создание.
Кил'джеден был в ярости.
Нер'зул отшатнулся от его гнева, скорчился на земле, хныча "Простите меня...", а Кил'джеден ревел в гневе. Он закрыл глаза в ожидании невыносимой боли, которую никогда не испытывал и которая разорвет его тело, когда внезапно рев прекратился.
Осторожно, Нер'зул рискнул взглянуть на своего господина. Кил'джеден вновь казался отрешенным, собранным, спокойным и омутым сиянием.
"Я... разочарован", - промолвил Прекрасный. Он перенес вес с одного огромного копыта на другое. - "Но я знаю две вещи. В ответе вождь клана Снежных Волков. И ты никогда, никогда больше не поручишь ему ничего столь важного".
Облегчение захлестнуло Нер'зула, и он чуть было не лишился чувство, столь ошеломляющим это казалось. "Конечно же, нет, мой господин. Никогда боле. И... мы принесли эти кристаллы вам".
"От них сне мало толку", - молвил Кил'джеден. Нер'зул содрогнулся. "Но, думаю, твоему народу они могут понадобиться в сражениях с дренеи. Ведь это ваши сражения, нет так ли?"
Страх вновь сжал сердце Нер'зула. "Конечно, господин! То воля предков!"
Кил'джеден мерял его взором и из сияющих глаз его вырывалось пламя. "То моя воля", - просто произнес он, и Нер'зул неистово закивал.
"Конечно, конечно, то твоя воля и я во всем тебе подчиняюсь".
Кил'джеден, удовлетворенный ответом, кивнул. А затем он исчез и Нер'зул отшатнулся, вытирая вспотевшее от ужаса лицо.
Краем глаза он заметил, как в стороне мелькнуло что-то белое. Гул'дан все слышал.
Мы долго планировали это нападение, и прошлой ночью, когда Бледная Леди скрылась, мы набросились всем отрядом на маленький спящий город. Никто не выжил, даже дети, попавшиеся нам. Их припасы - еда, доспехи, оружие и странные вещи, о которых мы ничего не знаем и потому стараемся не касаться - разделили два объединившихся клана. Кровь их, синяя и густая, у нас на лицах, и мы танцуем, празднуя победу.
Остальную часть послания Нер'зул читать не стал. Не было нужды. Хоть детали и различали, суть подобных писем всегда была одинакова. Успешная атака, слава в убийствах, экстаз от пролитой крови. Нер'зул взглянул на кучу писем, полученных этим утром - семь.
С каждым прошедшим месяцем, не исключая и долгие тяжкие зимние, орки становились все более искусны в убиении дренеи. С каждой победой они все больше узнавали о своем враге. Камни, переданные Дуротаном Нер'зулу, и впрямь оказались полезны. Сперва Нер'зул работал с ними один, затем - в компании иных шаманов. Красный камень они окрестили Сердцем Гнева и обнаружили, что не только вождь, несущий его в бой, сражается с огромной энергией и умением, но и члены его клана тоже. Камень переходил от клана к камню с каждым новолунием, и был храним, как зеница ока. Хоть Нер'зул и знал, что никто не посмеет украсть его для своих личных нужд.