– Я сама знаю, как воспитывать своего ребенка! – парировала женщина.
– Какое это воспитание? – удивилась Людмила Витальевна. – Мало того, что вы оскорбили ее сейчас, так еще и прилюдно унизили!
– Вас не касается то, как я разговариваю со своей дочерью.
– Касается! Пока она в лагере, она – наша подопечная, и мы имеем полное право обратиться в органы опеки, если видим ненадлежащее отношение родителей к своему ребенку.
Хоть голос директрисы и был спокоен, ее лицо выражало полную решимость осуществить свои намерения.
Женщина издала звук, похожий на шипение. Словно королевская кобра, она смотрела на главу лагеря недвижимым змеиным взглядом, в котором прямая враждебность сочеталась с уверенностью в собственном превосходстве над оппонентом.
– Не надо угрожать мне, – ответила женщина до ужаса ледяным тоном, – если не хотите, чтобы в ваш дорогой лагерь наведались правильные люди с проверками. В таком случае я не ручаюсь ни за вашу судьбу, ни за судьбу этого места.
Решительность Людмилы Витальевны начала таять на глазах. Хоть она и старалась сохранить твердость своей позиции, было видно, что она потерпела поражение в этой борьбе.
Удовлетворившись своей победой, женщина посмотрела на Дашу, которая за все время даже не шелохнулась.
– Идем! – скомандовала она дочери.
Девушка послушно встала и робкими, тихими шагами направилась к выходу.
– Спина! – опять скомандовала женщина.
Осанка Даши мгновенно выправилась, и теперь она даже не выглядела как зашуганный зверек.
Шаги стремительно стали приближаться. Я понял, что подглядывал уже слишком долго и теперь вряд ли успею скрыться. И стоило мне только отскочить от двери, как она тут же отворилась. Промедли я секунду, получил бы по носу.
Первой вышла мать Даши. Женщина сразу заметила меня, но, не удостоив и каплей своего внимания, прошла дальше. За ней по пятам вышла Даша. Завидев меня, девушка остановилась.
– А-а…
Я хотел что-то сказать, но не знал что. Оправдания, извинения, вопросы – все крутилось, смешавшись в голове, не в силах оформиться в слова.
К моему глубокому удивлению, Даша слегка улыбнулась. Впервые за долгое время.
– Ты был прав, Сема, – мягко сказала она. – За что себя любить?
Улыбнувшись еще шире на прощание, девушка направилась вслед за своей матерью.
Я этого еще не знал, но это была наша последняя встреча.
– Сема, что ты тут делаешь? – спросила вышедшая вдруг Татьяна Николаевна.
– Да вот… – начал оправдываться я. – Вас что-то долго не было, и я решил сходить узнать, сколько вас еще ждать.
Вожатая уже было открыла рот, чтобы что-то сказать, но неожиданно растерялась. С минуту она не могла подобрать слов и, в конце концов лишь коротко бросив «Идем», направилась к выходу из главного корпуса. Я послушно последовал за ней. Однако мельком, буквально на одну секунду, я все же оглянулся на удаляющуюся дверь кабинета Людмилы Витальевны, будто силясь найти там ответы на терзающие меня вопросы. Но кроме таблички, указывающей на то, что это кабинет директрисы, я больше ничего не смог рассмотреть.
***
Как и ожидалось, отдохнуть в тихий час мне не удалось. Но были и хорошие новости. Срок нашего наказания вышел, и теперь я наконец был свободен от оков общественно полезной деятельности.
Близился вечер, и настало время ужина. Получив свою порцию довольствия, я присоединился к Савикову, Владимиру и Ильясу за один стол.
– Смотрю, тебя все же не съели, – в своей шутливой манере поприветствовал меня Савиков.
– Сами-то кайфовали весь день, лежа на кровати, да? – уколол в ответ его я.
– Да что ты! – театрально ответил он. – Сидели, как узники Азкабана!
Оно и видно по их довольным рожам. Владимир даже не знает, как улыбку свою спрятать.
– Слава богу, теперь все позади! – сказал Владимир.
– Это точно! – усмехнулся Савиков. – Славное вышло приключение, да, пацаны? Будет потом, что вспомнить!
– Не то слово! – усмехнулся я.
– Тогда давайте, парни, за нас!
Савиков гордо поднял свой стакан с чаем, заставив нас последовать его примеру. Мы звонко чокнулись, будто старые товарищи. Наверно, со стороны это выглядело по-детски глупо, но я действительно верил, что за время, проведенное в этом лагере, мы стали по-настоящему близкими друзьями. И хотелось верить, что так оно останется вовек.
– Кстати, Штирлиц. – заговорщицки обратился ко мне вдруг Савиков. – Колись давай! Что у тебя там с поэтессой?
Я поначалу даже не понял, о ком он.
– Точно, мне тоже интересно! – вторил ему Ильяс.
– Какой яркий пассаж, – подкинул в топку дровишек Владимир. – Впервые видел, чтобы кто-то с таким жаром признавался в любви.