Это не лекарство, конечно. Скорее лотерея. Но это лучше чем ничего. Я уже собирался выходить, когда обернулся и посмотрел на пол мастерской, усыпанный стружкой, щепой и полосами коры, которую я содрал с брёвен за день. Кора лежала кучей. Длинные, скрученные ленты соснового луба, рыжевато-коричневые снаружи, светлые изнутри, ещё влажные и пахнущие смолой.
— Мастер Древомир, — снова обратился я, и мастер поднял голову с выражением «ну что ещё». — Вы не будете против, если я заберу обтёсанную кору? У меня в срубе такие щели что если их не законопатить, то зимой я точно от холоду дубу дам.
Древомир посмотрел на кору, потом на меня и кивнул:
— Делай что хочешь. Кора сырая, для растопки всё равно не годится, только место занимать будет.
Пока он не передумал, я тут же перепрятал кусок хлеба в карман штанов, снял рубаху, расстелил её на полу, как мешок, и принялся набивать корой. Набил так, что рубаха превратилась в тугой, бесформенный тюк, перевязал рукавами и взвалил на плечо. Весило это добро сущие пустяки, но при моём нынешнем состоянии тюк казался неподъёмной ношей.
— До завтра, мастер, — закряхтел я вываливаясь на улицу.
Мастер ничего не ответил, только плотнее захлопнул дверь за моей спиной.
Дорога до дома, если это слово вообще применимо к той конуре, в которой обитал прежний Ярик, заняла минут двадцать и показалась бесконечной. Ноги заплетались, тюк оттягивал плечо, в груди клокотало и хрипело, и каждые двадцать шагов приходилось останавливаться, чтобы продышаться и не упасть.
Мимо проходили деревенские, и я чувствовал на себе их взгляды полные презрения. Кто-то шарахался в сторону, завидев меня, кто-то кривился будто лимон укусил. А одна тётка демонстративно зажала нос и перешла на другую сторону улицы. Что тут скажешь? Я местная звезда.
Добравшись до своей хибары с дырявой крышей, я вошел внутрь и сбросил тюк в угол. Внутри было холоднее, чем снаружи, и это при том, что на улице стоял промозглый осенний вечер. Причина была проста и очевидна даже без инженерного образования: сруб был изрешечён щелями так, словно его собирали не из брёвен, а из макарон.
Между венцами зияли прорехи в палец шириной, через которые свободно задувал ветер. Мох, которым когда-то были проконопачены стыки, давно истлел и вывалился. Утепления никакого. Как в этом жил человек, остаётся загадкой. Хотя, какая ещё загадка? Ярик просто пил, пока не переставал чувствовать холод, а потом падал и засыпал.
Дров не было. Растопки не было. Воды тоже, если не считать того мерзкого таза с мутной жижей, который стоял в углу. Полагаю воду в нём не меняли с момента сотворения мира. Очаг закопчённое и забит золой. Одним словом хибара мало приспособлена для жизни.
Я сел на лежанку, которая представляла собой доску на двух чурбаках, накрытую истлевшей рогожей, и достал хлеб из кармана. Посмотрел на него при лунном свете, сочившемся через щели. Каменный, серый, с пятном плесени. Красота. Ресторан «Мишлен», одна звезда, правда минус одна.
Но куда деваться? Есть хочется так, что челюсти сводит. Пришлось грызть эту окаменелость. Зубы скользили по корке, как по наждаку. Вкус кислый, затхлый, с горчинкой от плесени. Но желудок принял подношение с восторгом, и по телу разлилось слабое тепло, которое дают первые калории после целого дня голодания.
Я сожрал почти всё, оставив небольшой кусочек, для того чтобы разводить на нём плесень. Убрал его в самый тёмный и влажный угол хибары, туда, где стена граничила с землёй и от сырости уже проступал зеленоватый налёт. Идеальные условия для разведения пенициллиума.
Через несколько дней, если повезёт, плесень разрастётся, и у меня будет хоть какое-то подобие лекарства. Не пенициллин, конечно, а его далёкий прадедушка, старый и немощный. Вот бы ещё хлебом разжиться. На крохотном огрызке много не вырастишь.
Невольно я вспомнил нашего фельдшера из стройотряда. Он любил говорить: «Лечимся тем, что есть. Зелёнкой снаружи, водкой внутри. И наоборот, в зависимости от ситуации».
Водки, впрочем, у меня не было, и слава богу. Это тело и так наполовину состояло из метаболитов этилового спирта, и добавлять туда ещё, всё равно что подливать керосин в горящий дом.
В этот момент голова трещащая по швам напомнила о себе. Точно. У меня ведь жесткое обезвоживание, а я ещё и не пил весь день. Нужно достать воды. Я подобрал таз, выплеснул содержимое за порог и задумался. Колодец в деревне был один. На площади, рядом с домом старосты. Общественный, с воротом и деревянным срубом.
Я видел его по дороге в мастерскую и обратно. Но идти к колодцу значило тащиться через полдеревни, а местные и так относятся ко мне, мягко говоря, без восторга. Впрочем, у меня такое обезвоживание, что особого выбора то и нет.