— Ну чё, спасибо, что ль, — буркнул он и повернулся к дому с видом человека, который считает сделку закрытой.
— Э, — окликнул я его, — а мне помочь? Мы же договаривались, дед!
Старик отмахнулся, не оборачиваясь:
— Не кипишуй, — бросил он через плечо, и, задрав голову к окну, рявкнул с такой мощью, которой трудно было ожидать от тщедушного тела: — Петруха! Сукин сын! Подь сюды!
Тишина. Потом скрип половиц, глухой удар, невнятное бормотание, и из дверей дома вывалился здоровенный детина. Коренастый, широкоплечий, с рыжими волосами, торчащими во все стороны, как солома из стога, и россыпью веснушек на круглом добродушном лице. Лет двадцати пяти на вид. В мятой рубахе, с заспанным лицом.
— Чё случилось, дед? — зевнул он, почёсывая затылок.
— Иди с Яриком, — дед ткнул в мою сторону узловатым пальцем. — Помоги ему. Чё-то там поднять надо.
Петруха перевёл взгляд на меня, и в его сонных глазах промелькнуло сомнение:
— А мне оно зачем? — протянул он, явно не горя энтузиазмом.
Дед, не говоря ни слова, пнул Петруху прямо по берцовой кости, да так что парень запрыгал на одной ноге, потирая место ушиба.
— Живо, я сказал! — рявкнул старик. — Ты в моём доме живёшь, моё жрёшь, а значит делаешь, что я тебе говорю!
Петруха обиженно посмотрел на деда и нехотя зашагал за мной. По дороге к мастерской мы молчали первые минуты, потом Петруха покосился на меня и вдруг спросил:
— Чёт ты давно не бедокурил. Пить, что ли, бросил?
Я посмотрел на него с интересом, потому что это был первый человек в деревне, кроме Древомира, который заговорил со мной не для того, чтобы оскорбить.
— Ага, типа того, — ответил я.
— Это правильно. А то у меня папанька в прошлом месяце от перепою помер. Печень отказала. Так лекарь сказал. Ты бы тоже подох, ежели не остепенился бы.
— Может, ещё и подохну, — сказал я, криво улыбнувшись. — Через недельку.
Петруха нахмурился, не поняв моей иронии, но задавать вопросов не стал.
Мы вошли в мастерскую и я пропустил Петруху вперёд, указав на столешницу, лежащую на полу:
— Вот. Нужно поднять и поставить вертикально.
Петруха подошёл к столешнице, примерился, ухватил столешницу за край одной рукой, крякнул и поднял её легко словно лист картона. Он поставил столешницу вертикально, прислонив к стене. А потом замер и уставился на неё, раскрыв рот от удивления.
Столешница, повёрнутая лицом к свету, из единственного окна мастерской, выглядела шикарно. Прозрачная «река» из застывшей слизи играла на свету, преломляя лучи, и в её глубине мох казался живым, подводным лесом, камешки блестели, как самоцветы, а обожжённые доски с их рельефной текстурой создавали контраст, от которого вся композиция приобрела глубину.
— Это чё за магия такая? — выдохнул Петруха, и в его голосе было столько искреннего, неподдельного изумления, что меня начала распирать гордость за проделанную работу. — Никогда такого не видел. Это как… это будто сверху на лес смотришь. С высоты.
Я улыбнулся, потому что именно такого эффекта и добивался. «Вид сверху», аэрофотосъёмка лесной поляны, вмурованная в столешницу:
— Когда руки растут из нужного места, можно и не такое сделать. — сказал я с гордостью в голосе.
— Эт из чего сделано-то? — Петруха осторожно потрогал поверхность пальцем, как ребёнок трогает мыльный пузырь. — Стекло что ль?
— Эпоксидная смола, — ответил я, прекрасно понимая, что для Петьки эти слова звучат как заклинание на мёртвом языке. — Что-то вроде древесной смолы, только вообще не древесная.
— Охренеть, — подытожил Петруха с религиозным благоговением. — Красиво. — Мы постояли минуту любуясь моим творением и после он спросил. — Ещё какая помощь нужна?
— Нет, дальше я сам. Спасибо, что поднял столешницу, я бы тужился пока пупок не развязался.
— Ага. Ну ты если чё, зови. — кивнул Петруха оглянулся на столешницу, и вышел из мастерской, бормоча под нос что-то восторженное.
Оставшись один, я принялся за дело. Поверхность столешницы была гладкой по центру, но по краям и в местах, где слизь легла неравномерно, остались бугорки. А ещё снизу в столешницу набились камешки, пыль и земля, которые нужно было зашкурить, дабы они не портили получившийся пейзаж.