— Чешется, зараза, — поморщился Петруха. — Лекарь сказал не трогать две недели. А как её не трогать, если зудит так, что зубы сводит?
— Понимаю, — улыбнулся я вспомнив как страдал от экземы.
Я зажёг лучину и подошёл к формам на полу. Рогожа лежала нетронутой, значит никто ночью сюда не лазил. Приподнял ткань и присвистнул.
Столешницы застыли. Идеально ровная, гладкая поверхность янтарного цвета блестела в свете лучины. Прозрачная река между обожжёнными берегами. Мох, кора, камешки замурованы в толще. Как насекомые в балтийском янтаре.
— Получилось, — облегчённо выдохнул Петруха присев на корточки.
Я провёл пальцем по поверхности. Твёрдая и гладкая как стекло, без единого пузырька. Полимеризация прошла равномерно.
— Бери столешницы и тащи в мастерскую, а я пока слизня накормлю, — скомандовал я откупоривая бочку сверху.
Петруха подхватил обе столешницы подмышку одной рукой. Кряхтя и покраснев от натуги, он потащил их к двери. Каждая весила килограммов двадцать, а то и тридцать. Я бы и в прошлой жизни не сдюжил такой вес тащить одной рукой. А этот бугай нёс и не жаловался.
Пока же он волочил столешницы, я быстро закидал осколки костей в бочонок и заколотил чоп обратно. Внутри бочки радостно зашипел и забулькал слизень, явно довольный предоставленной трапезой.
Выскользнув наружу я поспешил в мастерскую. Зажёг три лучины для освещения. Помог петрухе установить столешницы на козлы, а после достал с полки шкурку и обернул ею деревянный брусок.
— Смотри и запоминай, — сказал я вставая перед первой столешницей.
Положил брусок на край и провёл по нижней части столешницы длинным, плавным движением. Шкурка зашуршала по древесине, снимая мельчайшие неровности. Стружка посыпалась белой пылью.
— Шкуришь только вдоль волокон, — пояснил я показывая направление движения. — Никогда поперёк не ведёшь, иначе задиры останутся. Нажим ровный, без рывков. Прошёл от края до края, вернулся назад. Как рубанком, только нежнее.
Провёл ещё раз. Поверхность стала чуть глаже. Потом ещё раз. И ещё. Рисунок проступил отчётливее.
— А прозрачную часть? — спросил Петруха кивнув на реку из слизи.
— Прозрачную не трогай, — предупредил я. — Она уже гладкая от природы. Шкурить нужно только дерево. Кромки, торцы и лицевую часть досок. Понял?
— Ага! — Петруха взял брусок здоровой рукой и принялся водить им туда сюда.
Я наблюдал за его первыми движениями. Грубовато, конечно. Нажим слишком сильный. Брусок скакал по поверхности. Но парень быстро приноровился. Через пять минут движения стали ровнее. Через десять почти правильными. Рука у него была одна, зато какая.
— Молодец, — кивнул я убедившись что дело идёт. — Продолжай в том же духе. Когда закончишь обе столешницы, пройдись по кромкам. Они должны быть гладкими как… — Я замялся подбирая сравнение, а после ляпнул какую-то чушь. — Гладкими как вяленый лещ Анфискиного бати.
Петруха хихикнул и продолжил трудиться. Сосредоточенный, с прикушенным языком. Как первоклассник выводящий первую букву.
— Занимайся, — сказал я снимая со стены топор. — А я схожу к ведьме.
Петруха остановился и посмотрел на меня. Восторг в глазах сменился тревогой.
— Мож я с тобой пойду? — спросил он опуская брусок. — Для верности, а? В лесу говорят лешака видели.
— Какого ещё лешака? — переспросил я затыкая нож за пояс.
— Ну, хозяин леса, — понизил голос Петруха и огляделся, будто лешак мог подслушивать. — Нечисть лесная. Бревно ходячее с зелёными глазами. Может так запутать, что из лесу не выберешься. А то и зверьё нашлёт, что даже костей после тебя не останется. Мирон-охотник позапрошлой осенью едва ноги унёс. До сих пор заикается с перепугу.
Бревно ходячее. С зелёными глазами. Звучало как бред, но после слизней и системы перед глазами я уже ничему не удивлялся. Этот мир кишел тварями, которых в учебниках биологии точно не было.
— Чушь какая-то, — отмахнулся я. — Я сам пойду, а ты тут оставайся и занимайся делом. Столешницы сами себя не отшлифуют. — Я замер в дверях и обернулся. — Кстати, подскажи куда идти то?
Петруха почесал затылок и пробасил.
— Значит слушай, — начал он деловым тоном. — Войдёшь в лес через южные ворота. Справа будет тропинка узкая, заросшая. По ней и топай, никуда не сворачивая. Как под ногами начнёт хлюпать, считай что на болото попал. Тогда иди направо, вдоль кромки. Минут через двадцать увидишь избу. Вот там ведьма и живёт.
— А ты откуда знаешь? — удивился я.
— Батька мой туда ходил, — нехотя признался Петруха. — Зуб у него болел, три ночи не спал. Лекарь запросил пять серебряников. А ведьма за корзину яблок вылечила. Батька говорит, что она тётка странная. Но не злая. Ежели с добром придёшь, то и она зла чинить не станет.