— Топорно, — произнесла Пелагея. — Но сносно.
Два слова. Но для меня они прозвучали, как государственная премия. В тот же момент мой живот напомнил о себе и громогласно заурчал. Я целый день на ногах, рубка, колка, подгонка. Калории горели как уголь в топке паровоза. А ел я последний раз часов в пять утра.
Ведьма посмотрела на меня и улыбнулась. Она залезла в печь, вытащила оттуда завёрнутый в тряпку каравай. Чёрный, плотный, с запахом тмина и бросила его мне.
— Заслужил, — сказала она и махнула рукой прогоняя меня на улицу.
Поймав каравай я прижал его к груди, как сокровище. Тёплый и мягкий хлеб, как будто его совсем недавно испекли. Сейчас бы корочк унатереть чесночком и посолить…
Сев на крыльце я стал поглощать каравай словно ничего вкуснее в жизни не ел. Каравай исчез за пять минут. Я съел его целиком, до последней крошки. Желудок благодарно затих. Силы не вернулись, но тошнотворная слабость отступила.
Солнце садилось за деревья. Тени удлинялись, ползли по болотным кочкам. Температура падала. Вечерний холод забирался под рубаху.
Я оглядел окрестности. Ночевать в избе мне явно никто не предложит. Да я бы и сам не стал. Внучка ведьмы и так натерпелась от прежнего Ярика. Мне в её доме делать нечего.
Рядом с избой росла старая берёза. Толстая, с раскидистой кроной. У корней было относительно сухо. Мох пружинил под ногами. Не перина, конечно, но и не болотная жижа.
Я привалился спиной к стволу. Кора была шершавой и тёплой. Жива мягко потекла в поё тело через спину. Крохотный ручеёк, но приятный. Как грелка в холодную ночь.
Устроился поудобнее. Вернее, попытался. Поудобнее здесь было понятием растяжимым. Корни впивались в задницу. Холод лез снизу. Болотная сырость пропитывала одежду.
Кашель начался через пять минут. Сухой, надсадный, рвущий горло. Лёгкие хрипели и свистели. Каждый вдох давался с боем. Болотный воздух был худшим, что можно придумать для больных бронхов. Влажность, холод, испарения гнили.
Я кашлял так, что берёза тряслась. Согнулся пополам, зажимая рот рукавом и в свете луны увидел что на ткани остались красноватые пятна. Это была кровь.
Глава 18
На рукаве красовалась слизь с прожилками крови. Очевидно лёгкие сдавали. Да и ещё бы это было не так. Таймер то тикает.
— Чёртово болото, — прохрипел я сплёвывая на мох.
Натянув ворот рубахи на нос, я стал дышать через ткань, пытаясь согреться. Помогало слабо. В лесу то и дело что-то ухало, смех лешего проносился над кронами и исчезал без следа. Спать если честно было жутковато. Да и попробуй усни, когда знаешь что можешь не проснуться.
Дверь избы скрипнула и на крыльцо вышла внучка ведьмы. память услужливо подсказала её имя. Девочку звали Злата. Она замерла на пороге, кутаясь в шаль, а в руках держала что-то свёрнутое в рулон.
Злата спустилась с крыльца и осторожно подошла ко мне на расстояние вытянутой руки. Свёрток оказался шерстяным одеялом. Толстым и тёплым. Я даже ощутил от него аромат козьего молока.
Я посмотрел на Злату снизу вверх. Лицо девушки было бледным в лунном свете. Страх в глазах остался, но ещё там появились лучики решимости, с которой человек делает то, что считает правильным. Она протянула мне одеяло и я тут же его принял.
— Спасибо, — сказал я голосом севшим до болезненного хрипа. — Прости за тот случай, я не хотел.
Злата посмотрела мне в глаза и покачала головой.
— Ты не виноват. Бабушка мне всё объяснила. Теперь я знаю что ты совсем другой человек.
— Он тоже не желал тебе зла. Просто оказался растяпой. — прохрипел я кутаясь в одеяло.
— Это уже не важно. — вздохнула Злата, развернулась и ушла в избу.
Дверь закрылась скрипнув петлями, от чего вздохнул и я. Был бы хоть кусочек сала, я бы смазал петли, но и этого у меня не было. Зато дверь теперь закрывается, а это уже что-то.
Я сидел под берёзой, кутаясь в одеяло. Шерсть была грубой, колючей, но тёплой.
«Бабушка мне всё объяснила», подумал я и не сдержавшись хмыкнул.
— Кто бы мне всё объяснил, — пробормотал я глядя в ночное небо сквозь ветви берёзы.
Я совершенно не понимал откуда ведьме известно что прежний Ярик мёртв? Знает ли она про систему? Если знает то откуда? И что ещё она знает?
Вопросы теснились в голове, толкаясь и пихаясь. Увы, ответов не было ни на один из них. Жива текла из берёзы в спину тонким ручейком. Кашель понемногу утихал. Одеяло грело. Усталость давила на веки свинцовыми гирями.
Я закрыл глаза и увидел таймер в углу зрения. Он мерцал красным.
Смерть наступит через: 23 часа 10 минут.
— На том свете отосплюсь. — прокряхтел я поднимаясь с земли.