Я грёб и поглядывал на воду. Пузыри больше не появлялись. Пение птиц потихоньку возвращались. Через четверть часа лес по правому борту снова зашелестел и утонул в щебете птиц.
Солнце по-прежнему светило ярко и безмятежно. Река несла свои воды как ни в чём не бывало. Словно пять минут назад меня не пытались сожрать. До родной деревни оставалось всего ничего. Я стиснул зубы, налёг на вёсла и погрёб вдоль левого берега.
На правом берегу, среди корней прибрежной ивы, что-то шевельнулось. Мелькнула серо-зелёная макушка, блеснули мутно-белые глаза. И всё это скрылось под водой без единого всплеска. Однако нападения не последовало. Странно всё это. Будто тварей что-то держало на правом берегу и не давало доплыть до левого. Может волхвы раскидали какие-то обереги или ещё что? Чёрт их знает.
Когда мышцы стали пылать огнём и отказывались двигаться, деревня показалась из-за излучины как-то разом, вся целиком, словно кто-то отдёрнул занавеску. Частокол на холме, вышки с дымящимися трубками стражников, покосившиеся крыши, огороды и задворки, от которых по склону тянулись жёлтые полосы выжженной травы.
Я направил лодку к пологому берегу, где из глинистого откоса торчали корни старых ив, и загнал её носом в мелководье. Весло воткнулся в илистое дно, и лодка остановилась позволив мне спрыгнуть на берег. С трудом я вытащил плоскодонку на берег и полез вверх по склону, цепляясь руками за траву.
Добравшись до частокола, я кивнул стражнику на вышке и тот тут же спрыгнул вниз завалив меня вопросами.
— Ха! Ярый, ты где пропадал? А чего весь в крови? Медведь в лесу напал что ли? Или это ты с перепоя в куст малины влез и рубаху порвал?
— Очень смешно. — Скептически ответил я и пошел дальше.
— Да ладно тебе. Чё ты? Обиделася что ли? Расскажи чё случилось то?
— Жена твоя поцарапала меня в порыве страсти. — Буркнул я, но стражник не услышал.
Деревенская улица встретила меня запахом навоза, печного дыма и кислой капусты, и все три аромата перемешались в такой коктейль, от которого нос нормального человека попытался бы сбежать с лица. Но для меня после болотной сырости ведьминых угодий и дыхания тварей напавших на реке даже навоз ощущался почти как дорогой парфюм. Родные ароматы, чтоб их.
Я свернул на тропинку, ведущую к дому Древомира, и прибавил шагу, потому что беспокойство за мастера грызло меня с самого утра. У калитки Древомирова дома я остановился перевести дыхание и увидел Петруху. Рыжий детина сидел на крыльце, подперев щёку кулаком, и ковырял ногтем заусенец на большом пальце с сосредоточенностью хирурга, проводящего операцию на открытом сердце.
При виде меня он вскочил с такой скоростью, что крыльцо жалобно скрипнуло, а половица под его левой ногой прогнулась на добрый сантиметр.
— Ярый! — выпалил Петруха, и на его веснушчатой физиономии проступило такое облегчение, какое я видел только у прорабов, когда им сообщали, что проверка из Ростехнадзора перенесена на следующий квартал. — Ты чё такой потрёпанный? Случилось чего?
— Ага. Аллергия у меня, вот и расчесал кожу до крови, — усмехнулся я, сбрасывая мешок на крыльцо. — Как мастер?
Улыбка мигом слетела с Петрухиного лица, и он покосился на дверь, понизив голос до шёпота, который при его комплекции звучал примерно как нормальная человеческая речь:
— Худо, Ярый. Совсем худо. Третий день не встаёт. Есть почти перестал, только воду пьёт, да и то через силу. А вчера ночью бредил и звал какую-то Пелагею.
Пелагею значит он звал? Не меня, спасителя старческой морды, а ведьму, в которую когда-то был влюблён. Оно и понятно, когда человек чувствует приближение конца, он вспоминает людей, которых любил. Даже если любовь эта осталась безответной.
— Ну что Петя? Танцуй. Я сплавал в город и немного заработал. — Сказал я протянув Петрухе четыре золотых.
Петруха моргнул, не веря смотря на мою ладонь. Рот его приоткрылся от удивления, веснушки расползлись по лицу, глаза округлились, и он стоял не шевелясь секунд пять, прежде чем до его мозга дошло, что золото настоящее и никуда не исчезнет, как и его свадьба с Анфиской.
— Это на троих? — выдохнул он.
— Это только твоя доля. — Улыбнулся я вложив монеты в его громадную ладонь.
Петруха сжал кулак и взвизгнув от счастья стиснул меня в объятиях так что рёбра захрустели.
— Ярый! Ярый! Я же так скоро женюсь получается! Ещё чуть чуть и…
— Отпусти, задушишь, — прохрипел я, и Петруха разжал руки, но продолжал сиять так, будто проглотил лампочку.
— Прости. Эт я, от переизбытка чувств. — Виновато произнёс Петруха.