Я забрался на печку, подложил под голову войлок, пахнущий дымом и овчиной, и закрыл глаза. Тело гудело от усталости. Чувствуя как отключается сознание я успел увидеть тускло мерцающую строчку системного сообщения в углу зрения:
Бактериальное заражение: нейтрализация 12%. Процесс продолжается.
Надеюсь к утру жива разберётся с заразой процентов на сорок, а через пару дней от царапин останутся только розовые рубцы. А ещё мне надо… Додумать я не успел, так как провалился в сон.
Проснулся я от того что спина ныла так, словно по ней всю ночь маршировал взвод пехотинцев в кованых сапогах. Я разлепил глаза и уставился в закопчённый потолок, на котором паутина покачивалась от сквозняка, как маятник в старых часах.
За окном брезжил серый рассвет. Петухи ещё молчали, но где-то на краю деревни лениво тявкала собака. Я сел на печке и машинально глянул в правый верхний угол зрения.
Бактериальное заражение: нейтрализация 41%. Процесс продолжается.
Текущий запас живы: 0 / 300
Жива за ночь подъела запасы изрядно, но дело своё делала исправно. Царапины на груди ещё саднили, но припухлость почти сошла. Одной проблемой меньше.
Из-за перегородки послышалось дыхание Древомира. Дышал он так как будто каждый вдох стоил ему невероятных усилий. Тихий присвист на вдохе, долгая пауза, хриплый выдох. Ритм повторялся снова и снова, размеренный и пугающий одновременно.
Я скатился с печки и заглянул к мастеру. Он лежал на спине, серый, высохший, с заострившимися скулами. Кружка с водой на тумбе стояла нетронутой. Миска с картошкой тоже.
Я быстро растопил печь, разогрел остатки картошки и отнёс Древомиру. Мастер приоткрыл мутные глаза, посмотрел на миску и отвернулся к стене.
— Не хочу, — прохрипел он.
— А я не спрашивал, хотите ли вы. — Я подсунул ему ложку и сел на край кровати, всем своим видом давая понять что уходить не собираюсь. — Ешьте. Через два дня к пристани подойдёт корабль за нашими столами.
Древомир посмотрел на меня долгим взглядом, в котором усталость боролась с любопытством и любопытство победило.
— Какой ещё корабль? — Голос его дрогнул, но пальцы ухватили ложку.
— Потом расскажу. Ешьте.
Мастер через силу съел половину миски. Запил водой и откинулся на подушку. Я укрыл его тулупом и вышел, аккуратно притворив дверь.
Куры встретили меня у курятника кудахтаньем на грани истерики, как профсоюз на перебитой стройке, когда задерживают зарплату. Рыжая несушка по обыкновению клюнула в колено, за что была награждена лишней горстью зерна. Я рассыпал корм, собрал три яйца, которые оставил в сенях, а после направился к мастерской.
Замок щёлкнул и я вошел внутрь утонув в аромате смолы, лака и стружки. Родной запах от которого руки сами тянулись к инструменту.
Семнадцать столов стояли вдоль стен ровными рядами, накрытые рогожей. Я сдёрнул покрывало с ближайшего и присел на корточки, осматривая товар при утреннем свете, который пробивался через узкое окошко над верстаком.
Первый стол без нареканий. Столешница сияла, ножки стояли крепко, стыки плотные. Второй тоже. Третий заставил меня нахмуриться. Я провёл пальцем по кромке и обнаружил наплыв лака в углу, где обожжённая доска стыкуется с прозрачной рекой. Мелочь, конечно, но покупатель должен получить идеальный стол, а не сделанный на отвали.
На стройке мне попадались прорабы, которые принимали работу по принципу «с трёх метров не видно, значит нормально», и каждый раз потом за ними переделывали.
Я обошёл все семнадцать, снимая рогожу и придирчиво осматривая каждый стол на свету, переворачивая, проверяя ножки на люфт, проводя ладонью по столешницам.
Из семнадцати безупречных оказалось двенадцать. Пять требовали доработки: на одном лак лёг неровно, на другом ножка едва заметно люфтила, у третьего обнаружилась микроскопическая трещинка в лаковом слое, четвёртый нуждался в дополнительной полировке кромки, а у пятого царга слегка отошла от шипа и при нажатии подавала предательский щелчок. Работы часа на четыре, если не отвлекаться.
Я закатал рукава и взялся за шкурку. Каждую неровность, каждый бугорок лака, каждый микрон отклонения я ощущал подушечками так отчётливо, как слепой читает шрифт Брайля. Навык обработки древесины второй ступени вкупе с узлами живы давал такое преимущество, что работа шла почти без остановок. Видать узел в сердце и два в лёгких одарили меня небывалой выносливостью и это радовало.
Наплыв лака я снял мелкой шкуркой в двадцать движений и покрыл заново, тонким равномерным слоем. Люфтящую ножку расклинил сосновым клинышком, вогнав его в паз киянкой до тугого посвиста.