Ермолай замолчал и уставился на меня здоровым глазом, прикидывая в уме выгоду. На стройке такие паузы длились от десяти секунд до пяти минут, в зависимости от жадности и сообразительности контрагента. Ермолай оказался мужиком сообразительным, и его пауза уложилась секунд в двадцать.
— Троих говоришь уработали? Что ж, выходит вы только что решили одну из моих проблем. — Кивнул он. — В таком из случаев по рукам. Два с половиной медяка за дубовую доску. Но только при условии что будешь брать доски, не реже раза в месяц. И не меньше тридцати штук за раз. Если просрочишь закупку, то цену подниму до четырёх. Идёт?
— Само собой, — улыбнулся я пожав ему руку. — А сосновые?
Ермолай снова прищурился, и я увидел как губы его зашевелились, подсчитывая наценку. Сосна стоила дешевле дуба в обработке, сушилась быстрее, пилилась легче и занимала меньше места на складе. Себестоимость одной сосновой доски при массовом раскрое не превышала четверти медяка.
— По медяку за штуку, — опередил я его, и Ермолай моргнул, потому что собирался назвать два медяка и был лишён удовольствия поторговаться.
— Медяк? — Ермолай скривился с обиженным видом лавочника, у которого покупатель сам назвал цену ниже себестоимости. — Нет, на такое я точно не пойду. Пусть лучше гниёт проклятая. Минимум полтора медяка.
— Договорились, полтора тоже хорошая цена.
Петруха во время переговоров благоразумно молчал. Когда Ермолай хлопнул меня по плечу и повёл к штабелям отбирать доски, Петруха наклонился к моему уху и прошептал с детским восхищением:
— Ярый, вот это ты торгаш, прирождённый, блин!
Отвечать я ему не стал, а направился отбирать доски, потому что доверять такое ответственное дело Ермолаю было нельзя, облапошит как пить дать. Каждую дубовую доску я осматривал тщательно будто от этого зависела моя жизнь, впрочем это было не далеко от правды. Проверял на изгиб и на свет, откладывая бракованные в сторону.
Ермолай стоял рядом и с интересом наблюдал за процессом, время от времени одобрительно кивая, когда я отбраковывал доску с незаметной на первый взгляд свилеватостью или скрытым сучком.
— Знаешь толк в дереве, — заметил он после того, как я отложил третью подряд доску из-за микроскопической трещины в торце, которую большинство покупателей даже не заметили бы. — Борзятины мужики так не привередничали, хватали что попало.
— Мне нужно безупречное качество. — Сказал я и закрыл глаза позволив живе отрисовать в моём сознании изъяны окружающих меня досок.
Зеленоватые энергетические линии окрасили темноту и спустя мгновение я уже знал что мне нужно. Открыв глаза я стал ходить между рядов и тыкать пальцами.
— Беру вот эту, эту, эти пять, а ещё вот эту снизу и эту…
— Хэ! А ты чё, тоже путник?
— Ага. Путник распутник. — Усмехнулся я.
— Ну в таком из случаев даже и пытаться не буду тебя облапошить. Себе дороже выйдет. — Улыбнулся Ермолай и велел рабочим достать все доски на которые я указал.
Через час у нас было семьдесят досок общим весом в добрые полтонны, если не больше. Дубовые обошлись в сотню медяков, сосновые в тридцать, итого сто тридцать медяков за партию, которая у Борзяты стоила бы как минимум в два раза дороже. Экономия получилась такая, что даже мой внутренний бухгалтер, закалённый сорока пятью годами строительных смет, счастливо заурчал от удовольствия.
Грузили доски аккуратно, укладывая дубовые на дно, а сосновые сверху, прокладывая ряды обрезками бруса, чтобы доски не тёрлись друг о друга на ухабах. Телега просела под весом и заскрипела, но окованные железом колёса выдержали, а это главное.
— Ну, бывай, — Ермолай протянул руку на прощание. — Через месяц жду. И вот что, передай Древомиру привет от меня. Скажи что Ермолай помнит его табуретки, которые он двадцать лет назад для моей бабки справил. До сих пор стоят, зараза, и ни одна ножка не скрипнула, не то что моя спина. Хе-хе.
— Передам, — улыбнулся я и тронул вожжи.
Кобыла нехотя двинулась с места, волоча за собой гружёную телегу с таким видом, будто делала нам огромное одолжение. Петруха шагал рядом, придерживая доски за борт, и насвистывал какую-то немыслимую мелодию, от которой кобыла прижимала уши и ускоряла шаг, видимо предпочитая физическую нагрузку музыкальным страданиям.