— Ладно, на сегодня хватит. Завтра доделаем оставшиеся и будем думать насчёт склада. — Отрезал Древомир направляясь на выход из мастерской.
Мы вышли на морозный воздух и я поёжился. Зима вступала в свою силу, снег ещё не лежал на земле, но вот лужи подёрнулись льдом, а я себе так и не купил тулуп. Хорошо хоть сапоги меховые.
Петруха зевнул и спросил.
— Ну чё, может завтра выходной? — Петруха с надеждой посмотрел на мастера.
Древомир развернулся к нему молниеносно, палка чиркнула по крыльцу и замерла в сантиметре от носа Петрухи.
— Ишь чего захотел! — рыкнул старик, буравя Петруху взглядом. — Выходной ему подавай! В моё время подмастерья по три месяца без выходных вкалывали и не жаловались!
— Дед, успокойся, — усмехнулся я и предусмотрительно сделал шаг назад. — У Петрухи завтра свадьба.
Древомир моргнул и повернулся ко мне, а потом перевёл взгляд на Петруху. Рыжий амбал закивал с такой частотой, что веснушки на его щеках слились в рыжее мельтешащее пятно.
— Ага, всё так, — подтвердил Петруха, расплываясь в смущённой улыбке, от которой его и без того круглое лицо стало похожим на подсолнух. — Завтра женюсь на Анфиске. Григорий дал добро, всё честь по чести. Кстати, вы тоже приглашены.
Древомир уставился на Петруху долгим немигающим взглядом, и я видел как старик борется с двумя порывами одновременно. Первый порыв велел ему рявкнуть что свадьба это баловство и потеря рабочего времени, а заказ Кирьяна сам себя не выполнит.
Второй же порыв, он как всегда мастерски скрыл не дав нам и намёка на то что он рад за Петруху.
— Раз так, то ладно. Можно и отдохнуть денёчек. — Кивнул Древомир и зашагал прочь.
Петруха мигом догнал старика и бросился было обнимать мастера, но тот отшатнулся в сторону и рявкнул:
— Уйди окаянный! А то палкой огрею!
— Да ладно вам! Я ж чуть приобнять хотел. — улыбнулся Петруха.
— А я чувствую что ещё чуть чуть и лупану палкой по твоей наглой морде. Всё, топай. Жених чёртов. — Буркнул Древомир и опасливо попятился назад, но Петруха уже растерял весь пыл и больше обниматься не лез.
Я смотрел на них обоих, на ворчливого старика с палкой и рыжего амбала с фингалом на полщеки, и чувствовал нечто странно В прошлой жизни у меня не было семьи, не считая бывшей жены, которая ушла через три года брака, заявив что замужем за стройкой она быть не подписывалась.
Детей не было, внуков и подавно. Была работа. Много сложной и интересной работы. Были коллеги, были работяги, были заказчики и проверяющие, но семьи не было.
А здесь, в мире где лешие хохочут в чаще и слизни жрут людей заживо, у меня появилось нечто похожее. Старый ворчливый мастер, рыжий верзила, который называет тебя другом и готов таскать телегу вместо лошади. Деревня, где стражники зубоскалят с вышки и соседские куры просят чтобы их украли и сожрали на окраине деревни.
Прорабы такое зовут «сработавшейся бригадой», когда люди притёрлись друг к другу, узнали сильные и слабые стороны каждого, и работа пошла без трения, без скандалов, без лишних слов.
Утро свадебного дня началось с грохота, от которого я чуть не скатился с печи. Древомир стоял посреди кухни в чистой рубахе, подпоясанной новым кожаным ремнём, и расчёсывал бороду деревянным гребнем с таким остервенением, будто пытался выдрать из неё последние волоски.
— Вставай, нам ещё до полудня на площадь надо, — буркнул он, заметив что я свесил голову с печи и моргаю спросонья.
Я сел, потянулся, хрустнув позвоночником и посмотрел на мастера. Древомир принарядился, и этот факт поражал не меньше, чем если бы бетономешалка на стройке вдруг начала петь арии из «Евгения Онегина».
За всё время нашего знакомства я видел старика исключительно в засаленной рабочей рубахе. А тут на нём красовалась льняная обнова с вышивкой по вороту, борода была расчёсана и даже подстрижена, а сапоги натёрты салом до тусклого блеска, как будто это он женился, а не Петруха.
— Мастер, вы прямо жених, — не удержался я, спрыгивая на пол.
Древомир зыркнул на меня исподлобья и замахнулся гребнем.
— Ещё слово и поедешь на свадьбу с шишкой на лбу.
Я примирительно поднял руки и полез в сундук за своей праздничной одеждой, то есть за единственной чистой рубахой, которую бабка Клавдия сшила мне на заказ. Рубаха была из плотного небелёного холста, простая, без вышивки и узоров, зато крепкая и с двойными швами. Штаны тоже были добротные, сидевшие на мне чуть свободнее чем нужно, потому что бабка шила «на вырост», не поверив что двадцатилетний парень не собирается толстеть.