Переписка с Фадеем. Не письма в классическом понимании, а короткие записки, нацарапанные на обрезках бересты. «Емельян Щукин направлен. Заём четыре золотых. Моя доля, как условлено». Другая записка, написанная почерком Фадея с характерными завитушками: «За прошлый месяц восемь серебряных, передано через Тихона». Третья, снова рукой Микулы: «Григория пока не трогай. Понадобится позже».
Я перебирал записки, и не мог поверить своим глазам. Нет, конечно же я понимал что староста тот ещё козёл, о чём прямо говорила его козлиная бородка, но чтобы настолько?
Козлобородый создавал ситуации, при которых деревенские вынуждены были занимать деньги: задерживал выплаты за общинные работы, перекрывал каналы торговли, повышал подати перед зимой. А Фадей любезно предоставлял займы под грабительский процент и отстёгивал старосте долю.
Классическая «кредитная ловушка», которую в лихие девяностые применяли рэкетиры. Один создаёт проблему, второй продаёт решение, а прибыль пополам. Вот почему Фадей отказался второй раз повышать процент по моему долгу, ростовщик был заинтересован в стабильности их совместного бизнеса и не хотел ломать отлаженный механизм ради мелкой мести.
Записки отправились за пазуху. Грудь оттопырилась, как карман прораба, набитый чертежами в день сдачи объекта, но сейчас меня беспокоило не удобство, а безопасность. Если Микула обнаружит пропажу до того, как я успею всё спрятать, мне не поможет ни жива, ни священная роща. Староста культиватор, а культиватор в ярости порвёт меня на части раньше, чем я успею крикнуть «караул».
Я задул свечу и вышел из кабинета. Профессиональная привычка требовала полной ревизии объекта перед подписанием акта скрытых работ. А скрытых работ у старосты, судя по всему, хватало.
Кухня, спальня, кладовка, ничего примечательного для зажиточного хозяйства. Я уже собирался уходить, когда заметил низкую дверцу в углу сеней. Обычный люк в полу, какие бывают в каждой избе. Я потянул его на себя, нащупал ногой ступеньки и спустился.
Погреб встретил меня холодным земляным запахом, ароматом луковой шелухи и кислой капусты. Стеллажи вдоль стен ломились от глиняных горшков, бочонков и связок вяленой рыбы. Запасов у Микулы хватило бы прокормить половину деревни до весны и это при том, что эта самая половина деревни едва сводила концы с концами.
Я прошёл вдоль стеллажей, простукивая стены костяшками пальцев, как проверяют штукатурку на предмет скрытых пустот. Левая стена отзывалась глухим плотным звуком, очевидно за ней был грунт. Правая звучала так же. А вот задняя стена, скрытая за тяжёлой дубовой полкой с горшками, отозвалась иначе.
Звук оказался гулковатым, будто за деревом имелось пространство. На стройке мы называли это «замурованными проёмами». Полка из морёного дуба стояла на массивных петлях. Я снял с неё горшки и осмотрел крепления. Петли были шарнирными: они позволяли полке не просто откидываться, а отъезжать в сторону по пазу, прорезанному в каменном полу.
Рядом с верхней петлёй торчал еловый сучок. Обычный на вид, но расположенный слишком ровно по центру, слишком удобно под руку. Я нажал на него. Сучок утопился в стену с мягким щелчком, тяжеленная полка дрогнула и поехала влево, открывая низкий проход, выложенный речным камнем.
Потянуло холодом и чем-то прогорклым, запахом пережаренного бараньего сала, только гуще и мерзостнее. Высек искру кресалом и запалил найденную лучину. Я пригнулся, так как потолок здесь был на добрую голову ниже моего роста, и шагнул вперёд.
Проход вывел в тесную каморку три на четыре шага. Стены здесь были закопчены до угольной черноты, и копоть эта не имела ничего общего с печным нагаром. Рыхлая и жирная, она оседала маслянистой коркой, словно здесь годами жгли звериное сало на открытом огне.
Пол был земляным, утрамбованным до каменной твёрдости и щедро посыпанным серой солью вперемешку с золой. Соль образовывала неровный круг, по которому змеились процарапанные борозды, складывающиеся в грубое подобие рунической цепи. Когда же я загляну в центр круга, волосы на моем загривке встали дыбом.
В центре круга стоял алтарь. И при виде него мне захотелось бежать без оглядки. За сорок пять лет я привык к трупному запаху из канализации, к виду рухнувших перекрытий и крикам придавленных рабочих, но к тому, что находилось передо мной… К такому жизнь меня не готовила.
Глава 8
Дубовый чурбан высотой по пояс был установлен на плоском речном валуне. Дуб почернел, но не от благородного морения под водой. Он пропитался чем-то иным: кровью и обратной живой, въевшейся в древесину до самого ядра. Поверхность спила была отполирована ладонями до тусклого маслянистого блеска, а в центре виднелась выдолбленная лунка размером с мужскую ладонь. Края чаши покрывала сеть мелких трещин, забитых спёкшейся бурой кровью.