По окружности чурбана шли семь выжженных символов. Перевёрнутые деревья, кронами вниз, корнями вверх. От каждого знака по стволу тянулась вертикальная борозда. Эти каналы для стекания жертвенной крови за годы использования почернели настолько, что выглядели как вздутые вены.
Перевёрнутые деревья. Я невольно вспомнил символ на алтарном камне в священной роще. Там тоже было перевёрнутое дерево, источавшее чёрную дрянь. Совпадение было слишком точным, чтобы оказаться случайным.
В лунку-чашу был вставлен обломок кости, заострённый с одного конца и обмотанный у основания тонкой медной проволокой. Кость тёмная, пожелтевшая, по характерному изгибу похожая на фалангу крупного зверя: медведя или волка.
Обломок стоял вертикально, остриём вверх, и при свете лучины отбрасывал на стену тень, непропорционально длинную для своего размера, будто тень эта жила собственной жизнью.
Перед чурбаном на земле лежал плоский камень, гладкий и овальный, размером с каравай хлеба. Камень служил подставкой для подношений и был покрыт застарелыми пятнами: бурыми в центре и рыжеватыми по краям.
По левую сторону от чурбана на кованом гвозде висел кожаный мешочек, стянутый сыромятным ремешком. Я развязал его и высыпал содержимое на ладонь. Мелкие звериные кости, позвонки, фаланги, обломки рёбер. Вываренные, жёлто-белые, некоторые с насечками, словно их специально помечали ножом.
По правую сторону стояла глиняная плошка без ручки, потрескавшаяся и почерневшая с внутренней стороны. Плошка использовалась для сжигания жертвенной плоти, скорее всего сала. На её стенках наросла толстая корка копоти. Рядом лежали кремень и огниво.
На стене за алтарём, прямо над чурбаном, в трещину между камнями был вбит железный гвоздь. На нём висел оберег, сплетённый из полосок бересты и звериных жил в подобие перевёрнутой подковы рожками вниз. Я уставился на него и почувствовал, как кровь отхлынула от лица: его форма в точности повторяла метку на моей руке и на колене Микулы.
Перевёрнутая подкова. Символ проклятия, которым ведьма Пелагея метила людей. И здесь, в подвале под домом, она висит над жертвенным чурбаном как религиозный символ. Выходит, Микула, получив проклятие тридцать пять лет назад, не стал искать способ от него избавиться, а пошёл другим путём?
Обратился к тому же богу, чей знак был выжжен на его колене, и начал ему поклоняться, вымаливая милости у силы, которая его прокляла. Стокгольмский синдром на религиозном уровне, если подумать. Впрочем, когда суставы выворачивает при каждом дожде на протяжении трех десятков лет, поверишь во что угодно и поклонишься кому угодно, лишь бы боль отступила.
Профессиональное любопытство пересилило страх, и я протянул левую руку к чурбану, намереваясь «прощупать» его по каналам живы. Перед началом любой реставрации мы всегда обследовали конструкцию на предмет скрытых дефектов, и за годы практики эта методика стала рефлексом.
Пальцы коснулись отполированной поверхности спила, и я раскрыл узлы, позволив живе хлынуть из них вперёд, на манер зонда, вводимого в стену для определения её толщины и состава.
Странно, но в чурбаке живы не было. Никакого тепла или покалывания, которое я чувствовал при контакте с деревьями и даже с обычной доской. Вместо этого я ощутил нечто противоположное: глухой холод и пустоту. Чурбан словно вытягивал тепло из воздуха вокруг себя и охотно пожирал мою собственную живу. Пальцы онемели за считанные секунды, а по предплечью потянулась тупая ледяная ломота, заставившая меня с шипением отдёрнуть руку.
— Какого чёрта? — Прошептал я смотря на подрагивающие пальцы.
Я не силён в метафизике, и ещё слабее разбираюсь в колдовстве. Но могу предположить что алтарь нечто вроде сгустка антиматерии, который пожрёт всё что ему предложат. А для того чтобы он работал, нужно подношение в виде жертвенного обмена. Ты отдаёшь кровь, сало, кости, а взамен получаешь нечто иное. Покровительство, силу или банальное обезболивающее в дождливый день.
Ещё я понял одну странную вещь. В священной роще имелся почерневший дуб. Тогда я не обратил внимания, а сейчас припоминаю что одна из ветвей у него была срублена. И если так посмотреть, то толщина ветви была как раз размером с этот чёрный чурбак.
— Старый хрен, неужели ты и есть тот волхв? Хотя, стоп. Если староста и есть волхв заразивший рощу, то чей труп лежал в траве?