— Стоять Ярый. Мы просто посмотрим и удём. — С угрозой в голосе произнёс один из копейщиков.
— Не открывайте! — заорал я так, что Крысомордый подпрыгнул и шарахнулся к стене, а с верстака посыпалась мелкая стружка. — Это опасно!
Микула даже не повернулся. Махнул рукой небрежно, как отмахиваются от мухи, и бросил через плечо:
— Открывай, Архип. Нечего слушать этого алкаша.
В его голосе звучала непоколебимая уверенность начальника, который привык отдавать приказы и не привык выслушивать возражения. На стройке таких называли «специалистами по всему». Они лезли в электрику, не зная закона Ома, и в сварку, не отличая электрода от гвоздя. Рано или поздно это заканчивалось тем, что их било током или прожигало дугой, после чего они уезжали в больницу или на кладбище.
— Идиот! — рявкнул я, упираясь грудью в копья. — Не смей!
Стражник с копьём надавил сильнее, остриё больно ткнулось в рёбра. Я попытался оттолкнуть древко, но второй перехватил мою руку и завернул за спину. Я мог бы вырваться, но это означало бы нападение на стражу. Уверен староста только этого и ждёт, ведь в средневековом обществе за подобное полагается наказание посерьёзнее тридцати плетей. За такое могут и голову на кол насадить.
Архип подошёл к дубовому кубу и присел на корточки, разглядывая бронзовые защёлки. Крепкий мужик с широкими крестьянскими ладонями и коротко стрижеными волосами.
Куб подрагивал мелкой дрожью. Булькание внутри стало громче, настойчивее, будто слизни почуяли, что снаружи происходит что-то необычное. Стенки вибрировали. По герметичным швам пробегала лёгкая рябь, от которой глиняная обмазка трескалась и осыпалась мелкими чешуйками.
На площадке пресса, вокруг нижних отверстий, через которые мы выдавливали слизь, блестели засохшие янтарные подтёки. От них шёл слабый едкий запах. Архип явно его почувствовал, потому что наморщил нос и слегка отодвинулся.
— Последний раз говорю, не трогай защёлки! — я рванулся из захвата с такой силой, что стражник, державший мою руку, покачнулся и едва не упал.
Микула покосился на меня, и его губы скривились в знакомой ядовитой ухмылке.
— Держите его покрепче, а то ещё кинется. Архип, давай, не тяни.
Архип протянул руку к правой защёлке. Бронзовый язычок сидел в пазу плотно и стражнику пришлось поддеть металл ногтем, а после повернуть с усилием. Защёлка щёлкнула, выйдя из паза, и правый край крышки дрогнул, приподнявшись на волос. Следом он открыл и левую защёлку.
Крышка взлетела вверх с хлопком, похожим на звук, с которым вышибают пробку из бутылки перебродившего кваса. Только вместо пены из куба выплеснулись два слизня. Произошло это настолько быстро, что никто из присутствующих не успел даже вздрогнуть, не то что отпрыгнуть.
Две полупрозрачные мутно-зелёные массы, каждая размером с крупную тыкву, вылетели из дубового короба и обрушились на Архипа. Стражник всё ещё стоял на корточках перед прессом, держась за край куба левой рукой.
Первый слизень шлёпнулся ему прямо на голову, растёкся по лицу и шее. Из-под колышущейся студенистой массы раздался крик, от которого у меня заледенела кровь. Не крик даже, а булькающий вопль полный такой нечеловеческой боли.
Кислота пожирала его кожу, затекала в рот и нос, одним словом Архип не жилец. Он схватившись за лицо обеими руками, но пальцы прошли сквозь слизь и тоже стали растворяться в кислоте.
Второй слизень упал на площадку пресса, прокатился по ней скользким шаром и сполз на земляной пол, оставляя за собой дымящийся след, от которого глина зашипела и стала пузыриться.
Мастерскую накрыла животная паника. Не в переносном смысле, а в буквальном, когда люди перестают соображать и начинают действовать на чистых рефлексах, как крысы в горящем подвале. Архип носился по помещению, врезаясь в верстаки и опрокидывая инструменты. Слизень на его голове пульсировал мерзким зеленоватым комком, из-под которого торчали скрюченные пальцы и доносилось булькающее мычание.
Стражники, державшие меня, разжали хватку и отскочили в стороны. Другие два принялись тыкать копьями в слизня сидящего на прессе. К моменту когда копья практически истлели от кислоты, они смогли расколоть его ядро ии слизняк умер.
Крысомордый завизжал на такой ноте, что у меня заложило правое ухо, и рванул к двери, сбив по дороге Ушастого.
Микула вжался спиной в стену и побелел так, что козлиная бородка казалась приклеенной к куску мела. Глаза старосты расширились до размера серебряных монет. Впервые за всё время нашего знакомства я увидел на этой холёной, самоуверенной физиономии настоящий животный страх, от которого расплылись морщины и задрожал подбородок.