Я не выдержал и расхохотался. Смех вырвался сам по себе, громкий и раскатистый, от которого Древомир дёрнулся, а куры за окном снова переполошились. Я смеялся так, что слёзы выступили на глазах, а живот свело судорогой.
— Мастер, вы не помираете, а скорее наоборот. — выдавил я сквозь смех, утирая глаза рукавом. — Этот дубовый росток мне леший подарил, в священной роще. Это такой же дуб, как те белые деревья, что стоят кольцом вокруг алтарного камня. Помните, я вам рассказывал? Видать, он вам и самочувствие поправил.
Я кивнул в сторону деревца.
— Говорят такие подарки питают живительной силой всё живое в радиусе пяти метров. А ваша спальня через стенку, метрах в трёх отсюда. Вот и получается, что вы всю ночь в этой силе купались, а она вам и спину залатала, и суставы подлечила.
Древомир уставился на дубок с таким выражением, с каким инженер-мостостроитель смотрит на мост, простоявший сто лет без ремонта и не потерявший ни одного болта. Мастер медленно поднялся с лавки, подошёл к бочке и протянул руку, коснувшись пальцами белёсой коры. Постоял так секунд двадцать, а потом спросил:
— И кто ж так говорит то?
Вот старый чёрт. Решил поймать меня на вранье. Ну да, никто так не говорит кроме системы, но про неё я пожалуй умолчу.
— Люди говорят. А если конкретнее, то Пелагея.
Если честно, обожаю ведьму. Она неразговорчива и нелюдима. На неё можно все мистические шишки валить и это будет считаться достаточным объяснением.
— Люди, — прошептал мастер, убирая руку. — Ишь ты…
Он отвернулся от саженца, прошёл через кухню к печке и облокотился на неё, уставившись в пустоту.
— Ты Ярый, такой же, как твоя мать, — Древомир говорил негромко, и голос его звучал с непривычной мягкостью. — Не в смысле дурак, а в том смысле что она тоже любила отчебучить что-нибудь, в хорошем смысле. Притащит в дом невесть что, натворит дел, все вокруг за голову хватаются, а потом оказывается, что из её выходки вышло что-то хорошее.
Он замолчал и продолжал смотреть в пустоту, а по его губам скользнула мимолётная тёплая улыбка, совершенно несвойственная старому ворчуну. Я слушал и чувствовал, как внутри нарастает ощущение, которое не давало мне покоя с первых дней в этом мире.
Каждый раз, когда Древомир вспоминал мать Ярика, голос его менялся. Исчезала грубость, исчезало ворчание, исчезал тот панцирь из колючек и ежедневных оскорблений, за которым старик прятался. И оставался человек, говоривший о женщине с теплотой, какой между чужими людьми попросту не бывает.
За обе свои жизни, за шестьдесят восемь лет в прежнем мире и месяц в этом, я видел достаточно людей, чтобы отличить вежливое уважение от чего-то большего. Мастер вспоминает мать Ярика не как бывшую знакомую, не как соседку и не как дочь приятеля. Он вспоминает её, как вспоминают кого-то по-настоящему близкого, кого-то, чья потеря оставила незаживающую рану.
— Мастер, а вы случайно не мой кровный родственник? — Спросил я напрямик.
Тишина, повисшая после моих слов, была настолько густой, что я услышал, как в печке щёлкнул остывающий уголёк. Древомир дёрнулся так, будто ему всадили шило в мягкое место. Выпрямился, развернулся ко мне и побагровел с такой скоростью, что лицо его за пару секунд приобрело цвет свежеобожжённого кирпича.
— Чего⁈ — рявкнул он, и палка в его руке взлетела вверх, указывая на меня, как обвинительный перст прокурора. — Какой ещё родственник⁈ Ты белены объелся⁈ Совсем мозги пропил, юродивый! Несёшь чушь несусветную с утра пораньше!
— Мастер, ну я же не слепой, — спокойно возразил я, не отступая ни на шаг, хотя трость подрагивала в паре сантиметров от моего носа. — Как бы вы ни отрицали, но я же вижу что моя мать вам вовсе не чужая, как и я. Иначе зачем бы вы стали со мной возиться? Любой другой мастер давно вышвырнул бы алкоголика-подмастерья на улицу и нашёл бы работника получше. А вы терпели меня годами, кормили, учили, подзатыльниками воспитывали. Это не поведение работодателя, это поведение…
— Захлопнись! Идиот! — перебил Древомир, и голос его сорвался на хрип. — Ничего подобного! Я тебя держал, потому что только алкаш станет за гроши работать! А она… Она просто была хорошим человеком и попросила меня за тобой присмотреть перед тем, как…
Он осёкся и отвернулся к окну, стиснув трость так, что побелели костяшки пальцев. Древомир молчал, буравя взглядом мутное стекло, и плечи его поднялись, как поднимаются плечи у человека, изо всех сил удерживающего тяжесть, которая рано или поздно его раздавит.