Я не стал дожимать. На стройке я научился чувствовать момент, когда нужно остановиться, чтобы окончательно не испортить отношения. Мастер и так сказал больше, чем собирался, и каждое лишнее слово с моей стороны только загонит его обратно в панцирь, из которого он на мгновение высунулся.
Древомир постоял у окна ещё с полминуты, потом шумно выдохнул, расправил плечи и повернулся ко мне с обычным сварливым выражением лица:
— Всё, хватит языком молоть! — рыкнул он, и палка снова взмыла в воздух. — Каждый божий день жалею, что приходится возиться с тобой! Одни сплошные убытки от тебя и нервотрёпка! Лучше бы я козу Тимохину оставил, от неё и то больше проку! Иди лучше делом займись. Слизней у нас нет, столы заливать нечем. А кто их будет ловить? Я что ли?
— Да, да. Если проблема есть, Ярый её исправит. — Вздохнул я спрыгивая с печи.
— Исправляльщик хрено. Да ты сам ходячая проблема. — Буркнул Древомир и ушел в свою спальню.
Я же остался стоять посреди кухни. Потянувшись я посмотрел на дубок в кадушке. Два десятка листьев покачивались от сквозняка, и на кончиках их мерцал едва заметный молочный отблеск, настолько тусклый, что при дневном свете его можно было принять за обычный блик.
Малый узел рощи за одну ночь починил Древомиру спину и суставы, которые Савелий лечил месяцами без всякого результата. Если это деревце способно на такое за ночь, то что оно сделает со стариком за неделю непрерывной работы? А за год?
Впрочем, восторгаться подарками лешего некогда. Слизней у нас нет, столы делать не из чего, а заказ Кирьяна горит синим пламенем. Нужно искать выход из сложившейся ситуации и действовать.
Я накинул Древомировский тулуп на плечи, натянул сапоги и вышел вслед в морозное утро. Снег срывался с неба, а я зашагал в сторону священной рощи. Если где Лешего и искать, то точно там.
Топорик я оставил дома, памятуя совет Тараса о том, что лесной хозяин не терпит в своих владениях людей с инструментом для рубки деревьев. За поясом болтался только нож. Да и тот я скорее взял по привычке, а не из необходимости. Нож от медведя или волков не спасёт, от Лешего и подавно.
Стражники на вышках проводили меня злобными взглядами. Я даже затылком почувствовал их неприязнь. После истории с Архипом местная стража ненавидела меня чуть ли не сильнее, чем самого старосту, и единственное, что удерживало их от расправы, так это нежелание ссориться с Древомиром, которого деревня по-прежнему уважала.
За частоколом ударил в лицо колючий ветер, нёсший с собой мелкую ледяную крупу, и я втянул голову в плечи, пожалев, что так и не обзавёлся собственным тулупом, ведь Древомировский мне был великоват.
Спуск с холма я преодолел без приключений, если не считать того, что дважды поскользнулся на обледеневшей траве и один раз проехался на пятой точке добрых три метра. В прошлый раз я скатился до самой реки, так что прогресс налицо.
Ельник встретил меня знакомой хвойной полутьмой и тишиной, от которой закладывало уши. Стволы стояли плотной стеной, нижние ветви смыкались на уровне груди колючим барьером, и мне приходилось раздвигать их руками, получая за это порции ледяных крошек за шиворот и смолистые пятна на рукавах.
Разница с прошлыми походами в лес ощущалась с первых шагов. Раньше я крался по чащобе, как вор по чужой квартире, напрягая каждую мышцу и вздрагивая от каждого хруста ветки. Теперь же шел не скрываясь, как будто сам Леший пригласил меня в гости. Во всяком из случаев мне хотелось в это верить.
Овраг с ручьём я перемахнул одним прыжком, оттолкнувшись от края и приземлившись на противоположный берег так мягко, что мох под ногами даже не промялся. Месяц назад этот же овраг я преодолевал минут пять, цепляясь за корни и рискуя свернуть шею на скользком глинистом склоне.
За оврагом начался старый бор. Я шёл в сторону священной рощи ориентируясь по памяти и потоку живы, который становился ощутимее с каждой пройденной верстой.
Через час пути лес изменился. Сосны стали реже, между ними появились берёзы и осины, а подлесок загустел молодым ельником и кустами орешника, сбросившими листву. Земля пошла буграми, и между холмиками чернели ямы от вывороченных ветром корневищ, заполненные палой листвой и ледяной водой.
Именно здесь я впервые услышал хохот.
Он донёсся откуда-то слева, из-за густого ельника, и прокатился между стволами раскатистым эхом, от которого с ближайшей берёзы осыпался иней. Хохот был весёлый, озорной, полный той бесшабашной радости, с которой деревенские мальчишки хохочут, запустив снежком в зазевавшегося прохожего и удирая по закоулкам.