Вот только впервые за долгое время одна из нитей оборвалась.
Он ощутил это не так, как человек ощущает боль или потерю. Боль и потеря требуют нервных окончаний и памяти о том, как было раньше, а у Чернобога не было ни того, ни другого. Оборванная нить ощущалась иначе, как пустота на месте привычной подпитки.
Тридцать пять лет алтарь в маленькой деревне на краю леса исправно поставлял ему кровь, жир и людские горести. А теперь после сильного выброса эмоций, всё затихло.
Чернобог не разгневался. Гнев предполагает несправедливость, а несправедливость предполагает представление о справедливости, которого у него не было и быть не могло. Он не испытал разочарования, потому что для разочарования нужны ожидания, а он ничего не ожидал от муравьёв.
Алтари появлялись и исчезали, хозяева умирали или теряли веру, и на их место приходили новые. Голодные и испуганные, готовые резать горло себе подобных над дубовым чурбаном в обмен на жалкие крохи сил, на исполнение ничтожных желаний.
Внимание Чернобога рассеянное прежде между тысячами алтарей, собралось в фокус и направилось на ту точку, где совсем недавно произошел мощный выброс живы. На деревню с её лесом и священную рощу с белыми дубами. И на человека, чья жива светилась слабым дерзким зеленоватым огоньком. На человека, который сломал то, что не должно быть сломано.
Чернобог привык внушать трепет, животный ужас во всё живое, однако уничтоживший алтарь остался жив, хотя не должен был. Чернобог запомнил его. Запомнил не именем и не лицом, потому что имена и лица ему безразличны. Запомнил его душу. Душу которую необходимо наказать, вне зависимости от того в каком из миров она возродится.
Однако это сделать можно в любой момент, ведь торопиться некуда. Чернобог существовал вне времени, а время принадлежало людям. Люди суетились и строили, рождались и умирали, а он просто был и ждал, потому что ожидание всегда приводило к желаемым результатам. Младенец рождается чистым и светлым, а после жизнь ломает его заставляя чувствовать злобу, злобу которая так прекрасно насыщает Чернобога.
Рано или поздно зеленоватый огонёк окажется в пределах досягаемости. Рано или поздно кто-нибудь из тысяч оставшихся служителей столкнётся с этим человеком, или сам человек придёт туда, где сила Чернобога вторгается в мир без ограничений. И тогда новый алтарь родится из сердца глупца посмевшего посягнуть на власть вечного.
Глава 12
Утро началось с того, что я проснулся от запаха горелой каши и ворчания Пелагеи на втором этаже. Ведьма отчитывала Злату за какую-то оплошность с печной заслонкой, а Злата оправдывалась тихим смущённым голосом, из которого я разобрал только «бабушка, ну я же не нарочно». За стенкой мерно сопел Древомир, и сопение это означало, что мастер проснулся, но вставать категорически не желает.
Я сполз с лавки, размял шею и подошёл к окну. За мутным стеклом занимался бледный зимний рассвет, крыши домов белели под снегом, а из труб тянулись ленивые дымки. Обрубки пальцев под повязкой ныли, но заметно слабее чем вчера. Натянув сапоги и накинув тулуп, я вышел на крыльцо и замер.
Во дворе стояли люди. Пятнадцать человек, если считать вместе с бабами. Двенадцать мужиков и три женщины. Стояли молча, мяли шапки в руках, переминались с ноги на ногу.
Вперёд вышел Лука, седовласый амбал, работавший у меня подсобником ещё с первых дней в лесной мастерской. За ним же столпились мало знакомые мне мужики, в которых я опознал деревенских по их рабочим тулупам и стоптанным сапогам. Три женщины жались ближе к забору и посматривали на меня из-под платков.
— Доброго утра, староста, — Лука откашлялся и шагнул вперёд. — Мы тут это, по делу пришли. Слышали что ты подати за деревню берёшь на себя и работников ищешь. Вот, собрали народ. Все готовы трудиться, если возьмёшь. За каждого лично готов ручаться.
Я почесал отросшую бороду, которая за последние недели превратилась из юношеского пушка в нечто вполне солидное, и оглядел собравшихся. Пятнадцать пар глаз, если считать Луку, смотрели на меня с ожиданием.
При Микуле половина деревни перебивалась случайными заработками, а вторая половина сидела на шее у родственников, и все вместе платили непомерные подати, которые староста складывал в свой бездонный карман. Даже забавно. Теперь на меня будет работать большая часть деревенских. Из изгоя в кормильцы. Воистину причудливые перипетии судьбы.