— Сводник чёртов, — процедила она. — Не видишь что у тебя под носом творится, а ещё меня сводить с кем-то удумал.
Пелагея спустилась по ступеням и зашагала по тропинке в сторону дома Савелия. Я проводил её взглядом и усмехнулся. Пелагея, даже когда делала доброе дело, умудрялась обставить его так, будто делает одолжение всему мирозданию.
Я вошел в дом и Злата закрыла за нами двер. В горнице было тепло и пахло чем-то мясным. На столе стояла глиняная миска с горячими щами, от которых поднимался густой пар, рядом лежал ломоть тёмного хлеба, а в кувшине плескался клюквенный морс.
Я скинул тулуп, повесил его на крюк у двери и сел за стол, чувствуя что если помедлю ещё мгновение то потеряю контроль и наброшусь с голодухи на еду как свинья и стану чавкать, плескаться и уделаюсь с ног до головы в стремлении поскорее набить желудок.
Злата хлопотала вокруг меня, и делала это с такой естественной грацией, что невозможно было не засмотреться. Налила мне морсу в кружку и поставила рядом с миской, подвинула хлеб поближе, подбросила полено в печь, от чего огонь вспыхнул ярче и по стенам заплясали рыжие блики. Глаза её поблёскивали в свете пламени, а коса покачивалась при каждом движении.
Я зачерпнул щей, обжёгся, подул и принялся есть. Злата присела на лавку напротив и подпёрла щёку ладонью, наблюдая за мной. Злата разобралась с печкой и снова продемонстрировала чудеса кулинарного искусства. Щи были наваристые, с говядиной и квашеной капустой, хлеб свежий и пахучий, а питьё кислило ровно настолько, чтобы освежать и не морщиться.
— Вкусно, — сообщил я с набитым ртом, и Злата расцвела от похвалы, подавшись чуть вперёд.
— Ещё подлить? — она потянулась к кувшину с морсом, не дожидаясь ответа, и долила мне.
Потом поднялась, принесла из печи горшочек с кашей и поставила на стол рядом с хлебом. Я ел и чувствовал себя до неприличия хорошо, потому что горячая еда после целого дня на морозе действует на организм лучше любого лекарства.
А горячая еда, приготовленная красивой девушкой, которая при этом смотрит на тебя с нескрываемой нежностью, действует не только на организм. Но и на те участки сознания, которые старик внутри меня предпочёл бы держать в спящем режиме.
Я доел щи, вытер рот тыльной стороной ладони и потянулся за кашей, когда Злата вдруг подалась вперёд через стол и протянула руку к моему лицу. Пальцы её замерли в сантиметре от моих губ, и я замер вместе с ними, потому что мозг мгновенно выдал сигнал тревоги, а тело этот сигнал проигнорировало.
— У тебя крошка на губах, — тихо произнесла Злата, и кончики её пальцев коснулись уголка моих губ.
Лёгким быстрым прикосновением она убрала крошку, и от этого по телу хлынула волна жара, не имеющая никакого отношения к живе.
Наши взгляды встретились, и я забыл что хотел сказать. Зелёные глаза Златы оказались близко, настолько что я видел в них отражение печного огня, мерцающие оранжевые искорки на тёмном зелёном фоне. Злата не отводила взгляда, и дыхание её участилось, грудь поднималась и опускалась чаще обычного, а губы приоткрылись, и вся она застыла в ожидании, не двигаясь и не отступая.
Сердце колотилось в груди с такой силой, что узел в миокарде ощутимо запульсировал. И дело было не в нагрузке на мышцу и не в нехватке кислорода, а в том, что двадцатилетнее тело, набитое гормонами и энергией живы под завязку, реагировало на близость красивой девушки именно так, как положено реагировать. Я встряхнул головой, отстранился и уставился в кашу.
— Ты отлично готовишь, — произнёс я понимая что только что разрушил что-то важное, причём не только для неё, но возможно и для меня.
Злата отдёрнула руку и выпрямилась, улыбка сползла с её лица, уголки губ дрогнули. Она тут же опустила ресницы и отвернулась. Несколько секунд в горнице висела тишина, в которой было слышно только потрескивание дров в печи.
Злата поднялась с лавки, убрала кувшин на полку и повернулась ко мне спиной, будто занялась чем-то у печки. Пальцы её переставляли глиняные плошки на полке, хотя переставлять их было незачем, и жест этот выдавал волнение, с которым она не могла справиться.
— Понимаю, — произнесла Злата негромко, не оборачиваясь. — В душе ты старец и думаешь что я ещё ребёнок.
Я открыл рот чтобы объясниться, но подходящих слов не было, да и не успел я вставить свои пять копеек.
Злата обернулась через плечо, и в зелёных глазах её блеснуло нечто такое, от чего у меня перехватило дыхание.
— Но и мне отнюдь не семнадцать лет, — добавила она с каким-то вызовом в голосе, а после равнодушно бросила. — Кстати, бабушка сказала что ты застрял потому что упёрся в предел физического тела. Вот новые узлы и не формируются, а объём живы не растёт.