По пути подхватил горсть снега и растёр его по лицу чтобы проснуться. Немного помогло, а когда ледяной ветер ударил в лицо, то остатки сонливости и вовсе растворились.
На вышках торчали двое стражников, которые пялились вниз и явно не понимали что делать с толпой баб у ворот. Я поднялся на вышку и посмотрел за ворота.
На утоптанной площадке перед частоколом стояли пять женщин. Одеты кто во что горазд, но все одинаково замёрзшие и перепуганные. У троих на руках было двое детей, у остальных по одному. Детей замотали в тряпьё до такой степени, что из свёртков торчали только носы.
Ещё четверо детишек постарше жались к материнским юбкам и подвывали от холода. Одна из баб, крупная тётка с обветренным красным лицом и заиндевевшим платком на голове, заметила меня на вышке и тут же заголосила:
— Это ты староста что ль⁈ Открывай родной! У нас дитятки хворые! А мы слыхали что у вас лекарь знатный Савушка, ещё и ведунья есть! Молю, не дай сгинуть!
— Кто такие и откуда? — крикнул я сверху.
— Из Залесья мы! Деревня наша за лесом, двадцать вёрст отсюда! Староста Прохор нас сюда не пускал, грозился плетьми, но у нас дети с падучей, а знахарь наш… — тётка всхлипнула и вытерла нос рукавом. — Спился зараза! Белая горячка у него, мышей по стенам ловит и с покойной женой разговаривает! А дети мрут как мухи!
Я посмотрел на свёртки у них на руках. Один из младенцев дёрнулся, и по телу ребёнка прошла мелкая судорога, от которой мать прижала его к груди крепче и зашептала что-то успокаивающее.
— Ночью шли? — уточнил я.
— Ночью, — кивнула другая баба, худая и высокая, с синяками от недосыпа под глазами. — Днём нельзя было. Прохор своих людей на тропу поставил, никого не выпускает. Говорит, нечего по чужим деревням шастать и позорить Залесье. Мол, сами разберёмся.
Пять баб с больными детьми прошли двадцать вёрст через зимний лес ночью, рискуя нарваться на волков и обморозиться. Такое могут совершить лишь люди на грани отчаяния, а судя по голосам отчаяние уже схватило их за глотку и сдавило так, что глаза из орбит вылезли.
— Открывайте ворота, — бросил я стражникам.
— Так они же… — Начал было стражник с оттопыренными ушами, но я его перебил.
— Открывай. Живо.
Засов заскрипел, створки разошлись, и женщины хлынули внутрь, волоча за собой детей и узлы. Крупная тётка первой оказалась рядом со мной и вцепилась мне в рукав тулупа.
— Спаси бог тебя, староста! Мы ведь…
— Сколько больных детей? — перебил я, аккуратно отцепляя её пальцы от рукава.
— Семеро, — ответила худая. — У пятерых падучая, двое просто с жаром. Самой младшей полгода, старшему семь лет.
Семеро больных детей, из которых у пятерых падучая, она же эпилепсия, если переводить на язык двадцать первого века. Штука поганая и в моём мире лечилась не сахарной ватой, а серьёзной фармакологией. Здесь же, без МРТ и противосудорожных препаратов, надежда оставалась только на Пелагею с её ведовством, ну а Савелий скорее всего только руками разведёт, как было с хворью Древомира.
— Санька, — обернулся я к стражнику, — бегом к Пелагее. Расскажи всё и пусть к Савелию подходит.
Санька кивнул и рванул по тропинке. Я же повёл женщин к Савелию. Деревенские, выглядывавшие из окон и провожали процессию настороженными взглядами. Из дома Григория выскочила Анфиска подносом горячих пирожков, сунула его ближайшей бабе и убежала обратно, ничего не сказав. Детишки тут же набросились на свежую выпечку, а их матери лишь громче завыли от такой доброты.
Дом Савелия стоял на восточной окраине, за огородами. Я постучал и дверь открылась почти мгновенно. Савелий окинул процессию взглядом, задержался на детях и молча отступил в сторону, пропуская нас внутрь.
— У них падучая, — коротко пояснил я Савелию. — В Залесье им не смогли помочь, вот пришли к нам.
Савелий нахмурился и потёр переносицу. Потом подошёл к ближайшему ребёнку, которого мать уже разматывала из тряпья на лавке. Мальчишка лет трёх, бледный, с мокрыми слипшимися волосами и синеватыми губами. Тело ребёнка мелко подрагивало, а глаза были закрыты, и только веки подёргивались.
Савелий положил ладонь на лоб мальчишки, оттянул веко, заглянул в зрачок. Потом прижал ухо к груди, послушал, выпрямился и произнёс ровным профессиональным тоном:
— Жар высокий. Судороги от перегрева мозга, а не от падучей. Впрочем, нужно осмотреть остальных, прежде чем делать выводы.
На крыльце послышались шаги, дверь распахнулась, и в горницу вошла Пелагея. Ведьма была в своём дорожном плаще, с котомкой через плечо, из которой торчали горлышки склянок. Серые глаза скользнули по бабам и детям, задержались на Савелии и подошла к лавке, склонившись над ребёнком, которого только что осматривал Савелий.