— Это и есть мастерская? — Нахмурилась она презрительно окинув взглядом работяг и охранников на вышках.
— Она самая. — Кивнул я и повёл Любомилу, показывая каждый этап производства.
Верстаки, инструменты, заготовки, станины для обжига и шлифовки. Любомила шла молча, лишь изредка задавая вопросы, которые выдавали в ней не просто любопытную девицу, а человека хорошо знакомого с торговлей и ценообразованием.
Она спрашивала сколько людей работает в смену? Какой расход древесины на один стол? Сколько времени уходит на полный цикл обработки от бревна до готового изделия. Я отвечал слегка завышая стоимость. Почему слегка? Потому что расскажи я что один стол в производстве обходится в тысячу золотых, даже конченый идиот не поверил бы мне.
А потом Любомила увидела дубовые кубы изнутри которых доносилось тихое бульканье.
— А это что? — Любомила подошла к ближайшему кубу и положила ладонь на крышку.
— Это лучше не открывать, — предупредил я, но боярская дочка уже вцепилась в край крышки и потянула вверх.
Пришлось перехватить руку Любомилы за запястье. Она дёрнулась и посмотрела на меня с наигранным возмущением. Однако её уголки губ поползли вверх, будто девице было приятно что я так грубо схватил её.
— Внутри живёт существо, которое растворяет плоть за считанные секунды, — пояснил я и отпуская её. — Если откроете крышку, то боюсь по меньшей мере останетесь без руки. А то и вовсе можете погибнуть.
Любомила отдёрнула ладонь от крышки и отступила на шаг. Карие глаза расширились, а на лице впервые за весь день мелькнуло нечто похожее на искренний испуг. Впрочем, она быстро взяла себя в руки и безразлично пожала плечами.
— Могли бы и табличку повесить, — буркнула она и отвернулась от кубов.
— Табличка висит, — я ткнул пальцем в кусок бересты прибитый к стене, на котором корявым Петрухиным почерком было выведено «Не лезь — сожрёт нахрен».
Любомила прочитала надпись и усмехнулась. Следом я отвёл гостью на склад. Двустворчатая дверь распахнулась, и Любомила замерла на пороге, потому что склад был забит мебелью под самые стропила. Столы стояли вдоль стен ровными рядами, и каждая столешница переливалась в полумраке зеленоватым мерцанием с золотыми прожилками.
Стулья, составленные штабелями, поблёскивали отполированными спинками. Шкатулки и табуреты громоздились на полках, а в дальнем углу стоял первый шкаф из эпоксидки, который мои работяги умудрились собрать без моего участия.
Двустворчатый, в рост человека, с дверцами из морёного дуба, прорезанными вставками из застывшей слизи. Через прозрачные вставки просвечивал внутренний каркас из берёзовых планок, а по кромкам дверей змеились зелёные жилки, мерцающие мягким молочным светом.
Я подошёл к шкафу, открыл дверцу и заглянул внутрь. Полки ровные, стыки плотные, ни одного люфта. Закрыл дверцу и она встала на место с мягким глухим щелчком, без скрипа и без зазора. Качество было таким, что Древомир бы одобрительно крякнул, а на стройке за подобное исполнение дали бы премию в размере бутылки водки.
Любомила стояла посреди склада и медленно поворачивалась вокруг своей оси, завороженная фантастическим зрелищем. Здесь хватило бы мебели чтобы обставить дворец царя, причём несколько раз подряд. Любомила подошла к ближайшему столу, провела ладонью по столешнице и спросила.
— Сколько здесь мебели?
— Столов порядка двух сотен. Стульев вдвое больше. Шкатулок штук семьдесят, табуретов полсотни. Шкаф пока один, но будут ещё, — перечислил я, мысленно прикидывая объёмы, которые мои работяги наклепали за последнее время, пока я бегал по лесам и палил мертвечину.
Любомила ничего не ответила. Она молча обошла склад, трогая мебель и заглядывая под столешницы, и по её лицу было видно что придраться ей не к чему, хотя она старалась изо всех сил. Боярская дочка привыкла находить изъяны во всём, от щей до частоколов, но здесь увы докопаться было не до чего.
— Батюшка был прав, — наконец выдохнула Любомила складывая руки на груди. — Вы и правда делаете лучшую мебель в империи.
— Что тут скажешь? У вашего батеньки отличный вкус. — Улыбнулся я.
Мы вышли из склада и я повёл гостью обратно к саням. Солнце уже катилось к горизонту, вечерние тени вытянулись по снегу, и мороз ощутимо окреп.
Любомила забралась в сани, укуталась в шубу и молчала всю обратную дорогу, глядя на проплывающий мимо лес. Я ждал очередной колкости, но она не прозвучала. Зато когда сани выехали на участок дороги, с которого открывался вид на выжженную просеку, Любомила резко повернулась ко мне.
Чёрное пепелище тянулось вдоль дороги уродливой проплешиной посреди заснеженного леса. Обугленные пни торчали из-под тонкого снежного покрова, а по краям просеки стояли здоровые деревья, между которыми и выжженной землёй зияла широкая мёртвая полоса.