Иногда неподалеку от скопления молодежи, где блистала Эльвира, как тень бродил Вова. Его не узнавали односельчане, и даже собственная жена была в панике, потому что не могла понять, что с ее мужем, и как быть. Исчезли искорки из его веселых глаз. Лицо имело преимущественно отстраненное выражение, взгляд блуждал. Иногда он как-то странно улыбался. Стал неопрятен. В общем, производил впечатление душевнобольного. И никто, кроме Марины и Эльвиры, не мог даже предположить, что стало с ним. Он стал часто пить, уволился с работы. Дни его были похожи один на другой. Он большей частью лежал на диване, бессмысленно глядя в телевизор. Что-то жевал, просто потому что ему положили это что-то на тарелку. А по ночам Лиза, проснувшись, часто заставала его или сидящим во дворе, или стоящим у окна, неизменно вглядывающимся в темноту со своей странной улыбкой. Лиза была дальней родственницей Оли. Та однажды рассказала Марине, когда была у нее в гостях, что Лиза, совершенно не знавшая, что делать с мужем, решилась на отчаянный шаг. Она пошла к той самой страшной ведьме, что жила в лесу. Но, по словам Лизы, старуха, видимо, впала в маразм и несла всякую чушь. Агнешка, вглядываясь в пламя, бушевавшее в печи, сказала, что Вове ничем не помочь, что с русалкой не совладать. Лиза стала переспрашивать ведьму, про какую русалку она говорит, и вообще, причем здесь русалки. Но та лишь сказала, что познавший любовь русалки не далее, чем через год, к ней и отправится, не сможет ее забыть. В общем, Лиза вернулась от ведьмы ни с чем. Марина, слушая рассказ Оли, подумала про себя: «Знаю я, о какой русалке речь, это ведьма Эльку имела в виду, у них же с Вовой первый раз на берегу реки все произошло, и Элька сама рассказывала, что Вова ее сравнивал с русалкой. Вот ведь стерва! Всю жизнь мужику искалечила, да и семье его тоже. Но надо же, откуда Агнешка могла знать про эти подробности! Удивительно, не похоже на совпадение». Но Оле про свои догадки Марина рассказывать не стала. Несмотря на то, что она была возмущена поведением сестры, ее секретов она все же не выдавала никогда.
С Вадимом у Николая конфликтов больше не происходило. Все точки над i были расставлены той грозовой ночью, когда Николай при множестве свидетелей заявил права на свою девушку, которая и не думала возражать. Вадим при всех своих недостатках и претензиями на внимание Марины, признал свое поражение в своеобразном поединке и понимал, что чужое брать не стоит. Он не знал, когда заманивал девушку подальше от посторонних глаз, что она и Николай уже решили быть вместе, только обнародовать свое решение не успели. Да и алкоголь делал свое горячительное дело. Поэтому, после произошедшего инцидента, Вадим решил поговорить с Николаем, чтобы между ними не повисла недосказанность и вражда. Земляки, все-таки. В одном классе учились, хоть и близкой дружбы не водили.
Однажды, когда Коля и Степа на утренней зоре сидели с удочками на берегу реки, туда же неожиданно заявился Вадим. Он знал от Степы, что тот вместе с Колей собираются порыбачить, поэтому решил как раз оказаться в том месте, у реки. Там не будет лишних ушей и глаз, и Марины не будет, а то в остальное время они, как птицы-неразлучники. А при девушках такие разговоры не ведутся. А Степа - свой человек, посидит в сторонке и подслушивать не будет. Вадим осторожно пробирался сквозь камышовые заросли. Вот уже видны сквозь утренний туман две фигуры. Разговора между ними слышно не было - ясное дело, рыбалка шума не предполагает, если она, конечно, легальная. Вадим подошел на цыпочках ближе. Да, это они - Степа и Коля. Сидят почти неподвижно, внимательно глядя на поплавки. Рядом лежали рюкзаки, стоял на камне термос и две металлические кружки. Вадим подошел вплотную и произнес приветствие:
- Здорово, мужики! Как улов?
Коля и Степа, как по команде вздрогнули и резко обернулись. Степа от неожиданности выронил удочку. В этот момент поплавок его задергался, леска натянулась, поплавок стал удаляться от берега, за ним поплыла и удочка, которую вскоре подхватило течением и понесло вниз по реке. Все трое, молча, наблюдали за этой картиной. Потом Степа, поморщась, словно от боли и прижав к голове кепку, с возмущением произнес: