Захаркин упал на колени перед образами. Слова, которых и знать не знал до сих пор, сами собой выплескивались из глубины, из далекой памяти, слетали с губ:
— Господи, прости меня, прости! — бормотал в исступлении. — За то прости, что не верю в тебя и ни во что не верю! И для чего живу, тоже не знаю. Грешен я, Господи! Думал, поживу как человек, жениться хотел, детишками обзавестись… А бабе что надо? Известное дело. Гони монету! Потому и забастовал, не хватает мне на удовлетворение… — Захаркин заплакал, вытирая рукавом нос. Потому ли плакал, что не дано ему было воспользоваться богатством, что-то всколыхнулось в душе, то ли по другой какой причине сожалел о жизни своей непутевой, только с каждым словом все больше верилось, что будет его голос услышан.
— Господи, благослови и помилуй раба грешного Леонида, тварь низкую земную, помоги выбраться из этой ловушки, не дай погибнуть во цвете лет… Знаю, что виноват, Господи, и каюсь коленопреклоненно… Исааку Борисовичу неприятности… опять же родной коллектив… премия накрылась из-за меня… Потому как душа горит… — Все бормотал, бормотал, а в перерывах крестился, как умел, поклоны бил, стукался лбом о крышку сундука. — Господи, отпусти мне грехи мои! Век буду молиться, милость твою божественную прославлять!
Излил в жарких словах все, что накопилось, и успокоился понемногу. Благостное состояние охватило душу. Радостно умиротворенный, стал аккуратно все раскладывать по местам, как было. Вот и совершил подвиг, сам себя победил. Выходит, что так! От смертельной усталости прилег на тряпье и задремал. И тут в тишине прозвучал ясный голос, не ушами, а нутром своим его услышал:
— Дошли до нас твои слова, раб Божий Леонид! Верю в твое духовное исцеление. И воистину говорю тебе: не бойся испытаний, не бойся дьявола в образе человеческом! Узришь его скоро. Не поддавайся и спасен будешь. Аминь!
Вскочил, озираясь блуждающим взором. Уж не вещий ли это сон? Теперь, прихватив с собой побольше свечей в запас, двинулся дальше все тем же подземным ходом. Стало сыро, холодные капли падали с потолка, но он не обращал на это внимания. Через каждые несколько шагов зажигал очередную свечку и ставил. И вскоре длинная огненная дорожка протянулась за ним следом по всему пройденному пути. Теперь он шагал бодро, окрыленный надеждой, потому что знал: выход где-то поблизости. Потянуло свежим ветерком. И остановился, наткнулся на препятствие. Покосившиеся балки, груды кирпича… В этом месте потолок обрушился и земля наглухо закрыла проход. Не сразу осознал то, что случилось: оказался замурованным здесь навсегда. Еще был спокоен, пока тыкался туда-сюда, искал лазейку. Лишь постепенно дошло… Захаркин сел на землю и тупо смотрел в глубину подземелья. Тяжело и тошнотворно ухало сердце. Внезапно с истошным воплем он повалился вниз лицом, выл звериным воем, царапал землю, сотрясаясь всем телом в приступе отчаяния. Затем вскочил, закричал, потрясая руками:
— Господи! За что ты меня покарал? Почему не простил? Ведь я покаялся, покаялся!
Он знал: это конец. Лишь слабое эхо откликнулось в глубине, и снова глухая, мертвая тишина. Постепенно догорали дальние свечи, и мрак придвигался все ближе и ближе.
Страсти по Михаилу
Водителя отпустили. Машина еще некоторое время урчала на выбоинах дороги, пошумела и затихла вдали. Уилла проговорила в нетерпеливом волнении:
— Руо, мы теряем время! Если он жив и ему нужна срочная помощь… Думай же, думай!
Робот все медлил с ответом. Он заметно вибрировал, системы работали с перегрузкой. Повернулся всем корпусом и проговорил ровным тоном, не вкладывая в него никаких эмоций: