А тот уже удерживал руку цепкими пальчиками, жарко стискивал, трещал без передышки.
— Зачем здесь, не спрашиваю. Как писатель, все хотите пережить и перечувствовать самолично. Помню-помню ваши объяснения на сей счет! — И, больно обняв за шею, зашептал в ухо: — А у меня для вас сюрприз! Сейчас будет возможность ознакомиться еще кое с чем. Однако бледны, дрожите. Да на вас лица нет! А где второй ботинок? Потеряли?
Пискунов и в самом деле являл собой зрелище жалкое. Зубы точно азбуку Морзе отстукивали, и он, спотыкаясь в словах, кое-как обрисовал всю картину: из могилы высунулись руки и затянули под землю, еле вырвался.
Можно было ожидать со стороны Алексея Гавриловича шуток по поводу суеверных страхов, тот, однако, серьезно отнесся к сообщению, потащил за собой. Было видно, что на местности хорошо ориентируется. Шепнул, пожимая руку, ободряюще:
— Ничего не бойтесь. Чувствуйте себя здесь, как дома! — И крикнул зычно: — Эй, кто там есть? На поверхность, живо!
В ту же минуту из черной дыры показалась лохматая, чубастая физиономия с вытаращенными и белыми от страха глазами. В сторону Пискунова полетел утраченный ботинок, который тот и водворил на место, попрыгав на одной ноге.
— Дежурный, ко мне! — командовал Алексей Гаврилович. — Почему беспорядок? Доложить оперативную обстановку!
Рядом, словно из-под земли, выросла еще одна фигура в виде призрака; под белым саваном очертания автомата. Последовал четкий рапорт, что в данном месте отдыхает после смены рядовой Голопятко, стрелок.
— Я приказал — на поверхность! — взвизгнул Алексей Гаврилович и топнул ножкой, впадая в начальственный гнев, но, казалось, чисто внешний, отрепетированный; не было нужды трепать себе нервы зря.
Здоровенный детина по фамилии Голопятко между тем уже стоял на краю могилы по стойке "смирно", вздрагивал, как от озноба; был он Алексея Гавриловича на две головы выше. А тот вытягивал к нему жесткое личико на длинной шее, было впечатление, что она из резины, и говорил, будто гвозди вбивал в дрожащие, как студень, расплывшиеся мордасы:
— Рядовой Голопятко! Вы совершили тяжкое служебное преступление, безответственно схватили за ногу гражданское лицо и присвоили себе чужой ботинок! Тем самым не только грубо нарушили Устав, не только опозорили честь и достоинство, но и — что там еще? Какие статьи?
— Можно так сформулировать: мародерство на кладбище с целью личного обогащения, — подсказал дежурный. — Кроме того, рассекретил особо важный объект! Измена Родине.
С каждым пунктом обвинения Голопятко все сильнее колыхался пузом, все выше задирал подбородок, ел глазами Алексея Гавриловича. А тот размеренно чеканил слова сквозь вытянутые в ниточку губы — звук получался особенно устрашающий:
— По совокупности преступлений, направленных на подрыв авторитета, а также экономической мощи и прочее и прочее, приказываю: рядового Голопятко на этом самом месте — расстрелять! Семью репрессировать. Всех родственников и знакомых выслать.
— Выслать — куда? — осведомился дежурный.
— За пределы досягаемости. Чем дальше, тем лучше. А можно и вообще…
— Слушаюсь!
— Товарищ Верховный комиссар, — заголосил приговоренный по-бабьи. — Как мы есть опосля смены… Сутки на дежурстве, семнадцать единиц на стволе ноне… И только что покушамши… А они тут ножкой прямо на пузо — прыг! Дюже перепу-жались, обделались частично. За ботинок схватим-шись не по злому умыслу, не за ради наживы, а потому как спросонок мы. Понимаем, оступились во мраке… — Рухнул на колени, тянулся устами поцеловать сапожок. — Семья у нас, детишки…
— Прискорбно мне созерцать такую позорную картину! — процедил Алексей Гаврилович с неприязнью. — Не можете даже умереть без визга. — Поджал губы, сказал с неохотой: — Ну хорошо. Семью и всех прочих пока не трогать. А этого… Кончайте!
И тогда Пискунов, видя, что из-за него человек, похоже, гибнет, поторопился взять вину на себя — что по неосторожности ступил не туда, куда надо, и просит суровый приговор смягчить и так далее. Понимал, конечно, на самом-то деле не так было; озоровал стрелец.