Второй, попроще и погрубее, нетерпеливо перебил излияния напарника:
— Слушай, кончай баланду травить, не тяни кота за хвост! Опять опоздаем в столовку, останутся одни капустные котлеты, третьи сутки от них изжога. Шлепнули, и все!
— Заткнись, сейчас принесут чистое белье, — с досадой возразил первый. — Дай поговорить с умным человеком. Нельзя из всего делать балаган!
Действительно, вошел работник из заключенных, весь серый и незаметный, как мышь, и положил на койку кальсоны и нижнюю рубаху.
— Мне переодеться? — спросил узник.
— Таков обязательный ритуал. Он преследует цели, чисто гуманные. Улучшается настроение перед… вы сами понимаете — чем.
Приговоренный спорить не стал. Сбросив полосатый тюремный халат вместе с колпаком, быстро разделся донага. Кальсоны, однако, оказались короче размера на три и едва доходили до колен, нижняя рубашка под стать им, напоминала детскую распашонку. Хуже того, на кальсонах не оказалось одной важной тесемки: вид получился форменно идиотский — вот так по-глупому можно испортить хорошее, в общем-то, начинание. Пока, расставив ноги циркулем, узник решал возникшую перед ним проблему, произошла заминка. Вот сейчас бы и поговорить с ним, подумалось Пискунову, копнуть поглубже, что за человек, как здесь оказался и за что. В нем проснулся журналист, но вот беда: тут его начал разбирать смех, чисто нервный, на грани истерики, в то время как двое других равнодушно созерцали ритуальные превращения. Михаил прямо-таки давился от смеха и ничего не мог с собой поделать: стоило посмотреть на смертника, на его до дикости нелепую фигуру, как его опять начинало всего корежить. Покрасневший от натуги, Миша кое-как выдавил из себя, глядя в потолок и глотая слезы:
— С вашего разрешения, уважаемый… Считаете ли вы, что занесенная над вами карающая десница… что меч правосудия… — Исступленно борясь с приступом веселости, совершенно сейчас неуместной, он начал слишком высокопарно и смешался.
— Чувствуете ли вы себя виновным, я хочу сказать…
— Кое в чем, разумеется. А почему бы и нет? — рассеянно ответил узник, будучи всецело поглощен своим занятием.
— Вас признали личностью социально опасной? Чем объяснить такую суровость пригово-pa? — «Зачем я веду этот дурацкий разговор, зачем?» — одергивал себя Пискунов, не в силах остановиться.
Один из конвоиров предостерегающе покашлял. Приговоренный между тем ухитрился соорудить на кальсонах узел: теперь не было риска, что они свалятся в самый неподходящий момент. Он вздохнул с облегчением, натянул снова халат, но тут же скривил нос и сказал:
— Какой дрянью у вас одежда пахнет? На рвоту тянет.
— Дезинфекция, — пояснил студент. — Ведем борьбу с паразитами.
— А паразиты — никогда! — уточнил кривозубый.
— Так насчет приговора вы спросили, — узник повернулся к Пискунову. — Совершил ошибку, которой не могу себе простить. Результат минутной слабости. А что касается преступления… Все относительно.
— Что там говорить, человек ошибся — его поправили! — сострил спешивший в столовую конвоир. И сам захохотал во все горло, но осекся: напарник толкнул его в бок, сделав страшные глаза. Узник, однако, никак не отреагировал на реплику.
— Я готов, — сказал он, надевая колпак. — Мое последнее желание — побыстрее покончить с этим. Пошли? Вы ведь тоже спешите.
— И то правда, — вздохнул студент и сделал ханжески постную физиономию. — Перед смертью не надышишься…
Голодный оруженосец подхватил одобрительно:
— Сразу видно, человек не только о себе думает, а и о других заботится. — Решил как-то сгладить впечатление от собственной бестактности. И добавил, обращаясь к Пискунову: — Терпеть не могу, когда хныкают, вроде это кому поможет. Завязали «мешок», значит, все, хана! На днях тут один истерику закатил, упал на колени, просит, царапается, жить, говорит, хочу! Америку открыл! Наше-то какое дело, шлепнули — и с приветом! Закон есть закон.
Обратно шли теми же длинными коридорами, миновали жилой блок, где слышались голоса и движение, стало пустынно и жутковато. Холодное пламя электрических ламп автоматически загоралось впереди по мере приближения и затухало сзади — движущийся островок жизни в мертвом безмолвии подземелья.
Стрелки отстали, предоставив узнику возможность побыть наедине с собой, мысленно попрощаться с друзьями и близкими, не чувствуя за спиной тягостного присутствия палача. Это было нарушение тюремной инструкции, но бежать тут было некуда, да и едва ли узник об этом помышлял.