Ах, Валентина, Валентина! Если бы ты не была такой стопроцентной дурой и хоть раз дала себе труд пошевелить единственной извилиной, ты задала бы себе резонный вопрос: да точно ли такой человек тебе нужен? Ему за тридцать, а он так и не сумел выбраться на простор материального благополучия, а вместо этого упрямо бредет по каменистой тропе, где со всех сторон его цепляют шипы житейских неурядиц. Способен ли вообще такой человек составить чье-нибудь прочное счастье? Да, любезная Валентина, дело обстоит именно так. Нет слов, мне дороги твои васильковые глаза и твой высокий бюст, которым ты так гордишься. Возможно, твои юные прелести, брошенные на чашу весов, потянут несравненно больше, чем те цепи, которыми я добровольно себя сковал, но такова, значит, моя печальная планида. Поэтому уходи, беги, пока не поздно…
Так и прошло это утро в рассуждениях отрывочных, сумбурных и бесплодных. Задавленный алкоголем мозг шевелился туго, ни одной путной мысли, ни одной строчки.
Пару недель спустя Пискунов отнес редактору наброски детектива, десятка полтора страниц (что-то придумал, что-то где-то слышал, читал), и с невниманием смотрел, как тот опытным, быстрым глазом пробегал по тексту.
— Старик! — сказал он наконец. Почти торжественно и с трепетным чувством долго жал Пискунову руку, при этом его круглая физиономия как бы источала солнечный свет. — У меня нет слов! Так держать!
— Штаны застегни! — шепнул Пискунов. Тот, извинившись, вороватым движением скользнул рукой вниз: вечные проблемы с «молнией».
Ладно, не к спеху с этим детективом, подумал Пискунов, несколько удивленный столь восторженной реакцией.
Душа томилась, изнемогала под бременем загнанных внутрь неутоленных желаний, рука будто сама собой нетерпеливо тянулась к ящику письменного стола, где под грудой бумаг ожидала своего часа рукопись романа «Забытая кровь».
Пришельцы
Валентина уехала к матери, и Пискуновым владело блаженное чувство творческого одиночества и внутренней отрешенности от всего повседневного.
И не заметил, как потух за окном день и солнце прощальным лучом скользнуло по занавеске; улица, наполненная суматошной жизнью, будто выдохлась ближе к ночи, напоминала о себе лишь шуршаньем шин по асфальту, рокотом моторов и короткими вспышками автомобильных фар.
Михаил вышел на балкон освежить разгоряченную голову.
Было душно. Глыбой черного мрамора над землей висит ночь, переливается блесками далеких молний. Нет-нет да и мелькнет в просвете одинокая звездочка, погружая в бездонную пропасть времени, когда не было еще ни зверя, ни человека, лишь могуче бурлила огненная стихия, а далекая звезда, словно веря в грядущее величие маленькой планеты, послала ей свой приветный луч.
Пискунов то садился за машинку, взлохматив волосы и с трудом видя текст воспаленными от усталости глазами, то мерил длинными шагами комнату, смеялся, что-то выкрикивал, и, наверно, загляни кто-нибудь случайно в щелку, жутковато было бы видеть такую картину. Когда забарабанили в дверь, он дико уставился на нее, с трудом переключаясь. Оказалось, дядя Гриша, сосед. Договорились съездить на рыбалку в выходной день, с утра пораньше.
Гроза началась на рассвете, едва успели палатку разбить. И будто невидимой рукой сдернуло покрывало — глазу открылось все небесное нутро; вдруг налетело со страшной силой, закружило, хлынуло. Пригоршнями мокрого гороха швыряло о мокрый брезент, палатка вся напряглась, вцепилась колышками в песок, того и гляди вспорхнет, как птица; ослепительный свет бил по глазам — и снова темнота и адский грохот.
Потом все унеслось куда-то в сторону. Над горизонтом кое-где еще висели клочья изодранных туч, выкрашенных в красный цвет, — куски переспелого арбуза. Гроза отлетела, а тучи остались, неутомимые странницы, сиротливо жались к земле, превращаясь в ничто.
Дядя Гриша, опытный браконьер, скинул бушлат и остался в тельняшке, заношенной до дыр — музейная реликвия, — прикладывался к бутылке, негромко матерился, выбирая сеть. Вася, их спутник, будущий гуманитарий, распалил на берегу костер. Клевал носом, зевал так, будто его раздирало сверху донизу.