От сеанса к сеансу психиатр внимательно следил за реакцией пациента. Задавал вопросики. И наконец, когда курс был закончен и результат превзошел самые смелые ожидания, Вася с довольным видом записал что-то в историю болезни. На лице у него появилось выражение, сходное с тем, какое бывает у собаки, долго искавшей блоху зубами и наконец уничтожившей таки коварную тварь.
А Пискунов с легким удивлением вдруг обнаружил: в нем сдвинулось что-то. В голове гуляет весенний ветер и на все наплевать. И чего это он так все усложнял до сих пор, мучился, страдал? Шекспировские страсти на пустом месте! Покушаются на его творческую индивидуальность! Как будто сам он не пишет очерки методом «шиворот-навыворот»! Люди сами себе создают проблемы там, где их нет.
А как же так и недописанный роман «Забытая кровь», запертый в ящике письменного стола в ожидании лучших времен? А что же прелестная Уилла, при одной мысли о которой он трепетал, как лист? Да Бог с ней, с Уиллой. У него есть Валентина, своя, близкая и понятная, она любит его простой земной любовью, чего же еще желать?
К больничному корпусу примыкала тесная площадка без единой травинки, вытоптанная толпами безвестных пешеходов; они бродили из угла в угол по сложным кривым с вечным неодолимым упорством. Лишь изредка нарушалась монотонность этого броуновского движения — когда в атмосферу благостной умиротворенности благодаря обильным вливаниям из шприцев врывался вдруг отчаянный визг и хохот: какая-нибудь экстравагантная дамочка, еще вчера вынутая из петли, вылетала, как пуля, нагишом во двор, преследуемая санитарами. Психи веселились. Все включались в увлекательную охоту за беглянкой, пока, схваченная за руки и ноги, нарушительница не водворялась обратно в палату.
Пискунов, обычно занятый своими мыслями, редко обращал внимание на эти бытовые мелочи. Он уже сочинял хитроумную фабулу — сердце содрогается от сладкого ужаса, нервы трепещут в ожидании кровавой развязки, местные правоохранительные органы не подвели, и любимый город может спать спокойно. Вот все это он и изложит кратко Илье Спиридоновичу, когда вызовут. Прочь глупые страхи, и не надо делать слона из мухи! Все отлично! Покидая психиатрическое отделение, он чувствовал себя здоровым, полным творческих сил.
Теперь он приходил на работу пораньше, пока еще никого не было, и садился за стол с твердым намерением успеть к сроку. И однажды между делом решил еще раз попытаться позвонить по указанному в записке телефону, набрал номер с замиранием сердца, досадуя, что придает значение такому в сущности пустяку.
На этот раз ответ последовал — обычный служебный голос секретарши, похожий на множество других, подобных, словно он доносился из загробного мира. А затем долгая пауза, и вдруг — вот уж неожиданность! — знакомый, с хрипотцой голос. Афанасий Петрович!
— Да, Папаша! Начальник тюрьмы у телефона! Кто говорит?
У Пискунова подломились ноги, и он сел, тяжело дыша в трубку. Начальник тюрьмы! Сбывается пророчество Семкина.
— Почему молчите? Слушаю! — И секунду спустя: — А, это ты, мой бриллиантовый? Узнаю тебя по дыханью. Чем взволнован?
— Афанасий Петрович? Вот уж, клянусь, не думал… — Пискунов силился справиться с голосом. — Вы, и вдруг…
— Я же говорил, если кто и сводит со мной знакомство… Но раз уж ты, можно сказать, самолично… Искренне рад! — Папаша коротко хохотнул. — Я вот все думал о тебе, о нашем разговоре в ресторане, и знаешь, к чему пришел? Твое место в тюрьме!
Пискунов обмер, сердце тяжело ухало под самым горлом. А Папаша весело гремел:
— Отдельная камера с видом на озеро со всеми удобствами. Короче, создадим условия. Запирать только на ночь да и то для проформы лишь. Сиди и пиши свой роман. А вечером — коньячок, шахматишки… Ну как?
От души медленно отходило. Догадался — шутка. Спросил на всякий случай, правильно ли понял: