Справедливости ради скажем: с каким бы сочувствием Пискунов ни слушал это признание, в душе его колокольным звоном пела надежда.
— И все же, почему вы отвергаете, не можете допустить, — проговорил он с горячностью. — Разве его идея так безумна?
— Насилие во имя великой цели? — Уилла горько рассмеялась. — Какой абсурд! Хорошо, я вам объясню: Герт утверждает, что пороки не существуют сами по себе, в том числе и социальные. Их носители — конкретные люди. И он нашел способ якобы сделать их зримыми для всех. Нравственный критерий преобразуется в особую физическую субстанцию. Бескровно. И тогда люди смогут отторгнуть носителей этих пороков, подобно тому как общество изолирует тех, кто преступил закон. Так утверждает Герт.
— И вы не согласны?
— Конечно! Эта идея ложная. Последствия могут быть катастрофическими. Почему я так уверена? Ах, меня гнетет предчувствие. Ведь путь к истине ведет через сердце, а не рассудок, как принято считать. Женщина думает сердцем, поэтому она реже ошибается. Я понимаю: бессмысленно его удерживать. Это произойдет рано или поздно, и, чувствую, скоро. Почему я так уверена? — повторила Уилла, словно проверяя себя еще раз. — Потому что многое открыто моей душе. Люди нашего времени легче угадывают мысли и чувства других людей, это спасает их от многих заблуждений… Я здесь мало кого знаю, но знаю твердо: вы мой единственный и самый преданный друг! Я почувствовала это с той первой минуты, когда… Ах этот легкомысленный танец! — воскликнула Уилла, перебив себя, и густо покраснела. — Идя сюда, на берег, — продолжала она, не сводя с Пискунова глаз, все еще во власти неприятного воспоминания, — я думала о вас и звала, и то, что вы услышали и пришли, разве это не говорит о близости наших душ? Вместо тягостной обязанности являть на поверхность бледные тени чувств, изо всех сил вдувая в них жизнь, как воздух в детские шарики, чтобы создать иллюзию праздника, увы, уже отошедшего, — вместо этого хочется искренности и простоты. И то, что вы меня любите… Ведь я не ошибаюсь, правда? Мой мальчик, вы весь дрожите. Милый мой…
Пискунов, не отвечая, словно в горячечном бреду схватил руку Уиллы и стал покрывать ее поцелуями, будто плотина прорвалась под напором чувств. Не отнимая руки, Уилла с тихой нежностью и печалью смотрела на склоненную к ее коленям голову и тихонько гладила его волосы, редкие, истонченные, с ранними залысинами. А он целовал теперь ее пальчики, по-детски трогательные, все вместе и каждый в отдельности. С тяжелым вздохом Уилла крепко сжала ладонями его виски; чувствуя, как горячие токи хлынули от нее ему навстречу, он погрузился взглядом в темные озера ее длинных глаз, в бездонную пропасть ее души — провалился в сладкую невесомость, почти теряя сознание. Сколько это длилось? Миг или вечность? Он слепо шарил губами, спускаясь все ниже, пока не почувствовал упругую мягкость груди и острый, наполненный внутренним жаром прохладный сосок. И тогда, чуть застонав, она его отстранила, с нежной настойчивостью, с непомерно трудным усилием отвела от себя его голову. Преграда, их разделявшая, была так тонка, так хрупка, что еще мгновение, и, казалось, она не выдержит, рухнет, и оба они ринутся в открывшуюся брешь навстречу друг другу. Но преграда выдержала. Они сидели молча, не замечая этого молчания, живя одним чувством, дыша одним дыханием. Пискунов сказал, не вполне еще владея голосом:
— Если бы меня не одолевали сомнения… Если бы я знал, что вы реальность… Я не совсем здоров… Милая У, эти мгновенья… Многое я угадал и описал в своем романе. Но это же ненормально, правда? Надо мной просто смеются, бред, фантазия… И теперь… и поэтому…
— Успокойтесь, мой мальчик! — Уилла мягко его пресекла. — Мир людей вашего времени отуп-ляюще ограничен: дом, семья, работа, редкие развлечения, изнурительные заботы… Но есть ведь и другой мир, пределы которого необозримы. Это все то, что за чертой реальности. И разве мы не проживаем десятки жизней в собственном воображении, в мыслях своих и мечтах? Мой милый мальчик, не думайте, кто я на самом деле. Если бы я знала сама! — Уилла усмехнулась с печалью и долго сидела, молча сжимая тонкие вытянутые руки, далекая в своих мыслях. — Но так и быть, я вам открою истину. Мы, я и Герт, действительно существуем на свете, мы прилетели из будущего. Все очень просто: реальность и созданные вами образы соединились, вы нас предвосхитили силой своего таланта. Это редкая способность, проникать сквозь время, ею обладают единицы.