— Я действительно не понял — к чему, — подтвердил Герт. — Чтобы лишний раз напомнить о своих дурных предчувствиях? Я не верю в них.
— А к тому, что есть правда мнимая и правда подлинная. Мнимая правда всегда на поверхности. А путь к правде подлинной… Женское сердце угадывает ее, даже если она спрятана глубоко. — Уилла умолкла и опять невнимательно посмотрела на окрашенное заревом небо. — Я знала, что это произойдет. И готова была бы простить, примириться… Да, каждый человек должен оставаться, каким он создан, если им движет любовь к людям, а не одно лишь дьявольское честолюбие.
Философ поднял руки, как бы призывая к милости.
— Уилла, умоляю! — вскричал он. — Когда ты пускаешься в свои рассуждения, я должен пилюли принимать во избежание сердечного приступа! — Теперь он смотрел на нее острым насмешливым взглядом. — Ах, тебе жаль этих несчастных малюток? Минигопсы — всего лишь исторический мусор, прах под ногами. Его надо просто вымести, чтобы навести чистоту. Да, ты права, к людям я равнодушен. А за что их любить? Любят не людей вообще, это пустая демагогия, любят близкого человека, вполне конкретного. Разве так называемые революционеры древности шли на каторгу, на казнь из любви к людям? Они делали это во имя идеи, в которую фанатично верили. Или дешевая романтика. Идея во имя человека и человек — разные вещи…
— Ах, ты предельно откровенен! Значит, и ты сам…
— Вовсе нет. Важна не любовь к ближнему, а совпадение существа идеи с его интересами. А те, в чьих умах идеи рождаются…
Уилла с болью почувствовала, что этот их разговор ставит последнюю точку. Стоит ли бесполезный спор продолжать?
— Герт, я не могу жить в мире абстракций, как ты. То, что для тебя исторический мусор, для меня живые люди. Они тоже стали жертвой эксперимента. И они нуждаются в помощи. И в любви тоже, — добавила, чуть помедлив.
Философ сел, откинувшись в кресле, смотрел в упор с выражением иронического понимания. Уилла вспыхнула и отвернулась. Его дьявольская проницательность помогла ему догадаться, о чем она сейчас подумала.
— Вот мы и добрались до сути, — сказал тот, прищурив глаз. — В наших мыслях прекрасный Юноша с голубыми глазами. Так вот откуда потянуло холодком. — Он не сводил с нее глаз. — А все прочие рассуждения… Они дым, ничто.
Уилла вызывающе тряхнула головой, гордо изогнулись брови.
— Если тебя интересует это… У меня нет секретов! Ну и что? Да, мы с ним встречались. На том же самом месте и совершенно случайно.
— О да! Помню, как он на тебя тогда смотрел… Мне показалось, он был близок к обмороку. Такое зрелище! И вы встретились совершенно случайно, особенно учитывая твою способность внушать мысли на расстоянии. Он, конечно, признался тебе в любви?
— Не иронизируй! — сказала Уилла с легкой досадой. — Представь, мы понимали друг друга с полуслова. Он как будто не из этого времени! — Очень милый мальчик. — Она рассмеялась и задумалась. — Этот человек обладает удивительной способностью предвосхищать события. Он писатель и в своем романе предвосхитил даже наше появление в этом времени во всех деталях. Я думаю, это свойство тех, кто доверяет не рассудку, а лишь своему внутреннему, божественному видению.
Философ стоял теперь, скрестив на груди руки, и слегка кивал головой, как бы подтверждая сказанное. Проговорил внешне спокойно:
— Конечно, ты не могла остаться равнодушной. Женское сердце как флюгер, поворачивается в ту сторону, откуда ветер дует. Приходится делать выбор. Ну, смелее! Итак?
— Герт, ты должен меня понять! У меня нет здесь друзей. И даже ты… — Уилла отошла к окну, как бы обозначив возникшее между ними расстояние. Отрешенно уставилась в темноту ночи, и вся ее тонкая стройная фигурка выражала душевное смятение и печаль. — Не знаю. Ничего пока не знаю. Потому я и говорю, что боюсь.